АГАТА
Первые два дня после звонка Агата жила так, будто ничего особенного не случилось. Именно так обычно и выглядит настоящий шок у взрослых людей. Не истерика, не слёзы, не театральная растерянность. Наоборот. Человек встаёт утром, варит кофе, проверяет сообщения, едет на показы, спорит с клиентом из-за цены, покупает хлеб, напоминает дочери про физкультуру и словно нарочно держится за каждую мелочь. Потому что если остановиться хоть на минуту, в голову снова войдёт то самое слово.
Наследство.
И за ним потянется всё остальное: бабушка, о которой она не помнит. Урал. Завещание. Дом. Земля. Шесть месяцев. И странный, слишком спокойный мужской голос.
На третий день Агата поняла, что дальше тянуть бессмысленно.
Она сидела в офисе агентства, за стеклянной перегородкой, где всегда пахло кофе из автомата, бумагой и чужими надеждами на новую квартиру. За окном висел серый волгоградский март, а в чате коллег шли обычные сообщения: "клиент опаздывает", "кто может подменить на показе", "скиньте выписку", "у нас задаток прошёл". Всё было привычно. И всё раздражало.
Перед ней лежал распечатанный файл с копией завещания. Не настоящий, конечно. Давид прислал скан. Но даже в копии чёрные буквы выглядели слишком уверенно:
"Завещаю всё принадлежащее мне имущество внучке, Королёвой Агате Павловне".
Не дочери соседа. Не "в случае отсутствия других". Именно ей.
– Ты сегодня как в тумане, - заметила Лариса, администратор агентства, проходя мимо с кружкой. - Клиенту про балкон три раза сказала.
Агата подняла глаза.
– Потому что он три раза спрашивал.
– Нет. Он один раз спросил. Остальное ты сама.
Лариса была женщиной лет сорока восьми, яркой, быстрой, из тех, кто замечает чужое настроение раньше, чем человек сам успевает его понять. Обычно Агата отмахнулась бы. Но сегодня не получилось.
– Мне, кажется, надо уехать на несколько дней, - сказала она.
Лариса сразу остановилась.
– Что случилось?
– Семейное.
– Серьёзное?
Агата коротко кивнула.
– Тогда езжай. Только клиентов передай нормально, без сюрпризов.
В этом было всё агентство. Никаких лишних сантиментов, но и без подлости. Пока ты приносишь сделки, тебя держат. Пропадёшь без предупреждения, заменят. Всё честно.
После обеда она вышла из офиса, села в машину у обочины и написала Давиду короткое сообщение:
"Я приеду. Нужно понять, что делать дальше".
Ответ пришёл быстро.
"Хорошо. Когда сможете?"
Она набрала:
"Через несколько дней. Поеду поездом с дочерью".
Пауза была секунд десять.
"Понял. Напишите дату и время. Встречу вас в Екатеринбурге. До Каменки дорога непростая, особенно с ребёнком".
Агата смотрела на экран и вдруг поймала себя на мысли, что читает его сообщения слишком внимательно. Словно по сухим фразам пытается что-то понять о человеке, которого никогда не видела. Почему-то ей представлялся мужчина лет пятидесяти, в дорогом пальто, с сухим лицом и усталым голосом нотариального работника. Хотя сам голос по телефону был моложе. И спокойнее, чем у большинства юристов, с которыми ей приходилось сталкиваться по работе.
Она убрала телефон в сумку и только тогда заметила, что у неё дрожат пальцы.
Вечером дома пришлось говорить с Ангелиной всерьёз.
Дочь сразу почувствовала, что мать уже всё решила. Она сидела на диване с планшетом, но, как только Агата вошла в комнату, отложила его в сторону.
– Мы едем? - спросила Ангелина без предисловий.
Агата остановилась в дверях.
– Откуда ты знаешь?
– Я же вижу.
Иногда эта детская простота обезоруживала сильнее любого взрослого разговора.
– Да, - сказала Агата. - Поедем.
Ангелина поджала ноги под себя.
– Далеко?
– На Урал.
– Это очень далеко?
– Очень.
Девочка помолчала, обдумывая.
– Я тоже поеду? Можно честно?
– Можно.
– Я не хочу оставаться одна ни у кого.
Агата присела рядом и взяла её за руку.
– Я и не собиралась тебя оставлять.
Это была правда. Теоретически можно было попросить кого-то из знакомых. Соседку. Коллегу. Мать одной из подруг Ангелины. Но на деле Агата давно уже жила в режиме: если что-то серьёзное, рассчитывать надо только на себя. Да и дочь она не хотела выпускать из виду. После всей своей жизни она слишком хорошо знала, что тревога хуже любых неудобств.
– А бабушка там какая? - осторожно спросила Ангелина.
Вот этот вопрос опять ударил в пустоту.
– Не знаю.
– Совсем?
– Совсем.
– Но дом её?
– Да.
– И она оставила его тебе?
– Да.
– Тогда, может, она тебя всё-таки любила?
Агата отвела взгляд. Дети иногда одним предложением ломают всю взрослую защиту.
– Не знаю, Ангелина. Правда не знаю.
Подготовка к поездке заняла почти неделю. Нужно было закончить срочные дела по работе, передать клиентов, перенести показы, предупредить хозяйку квартиры, оплатить коммуналку, купить билеты, собрать документы, найти папку со свидетельствами, которые могли понадобиться для подтверждения родства. Агата несколько раз открывала мамину старую коробку с бумагами и каждый раз задерживалась на мелочах: медицинская карта Светланы, старые квитанции, её аккуратный почерк на конвертах, фотография Агаты в школьной форме, рецепт от эндокринолога, листок с адресом Каменки.
Она всё яснее чувствовала: мать что-то знала, но так и не рассказала. Или не успела. Или не смогла. И от этого поездка становилась не просто делом о наследстве.
За день до отъезда Давид снова написал:
"Я забронировал вам машину из города до Каменки. Встретимся у вокзала. Не волнуйтесь, всё решим вместе".
"Не волнуйтесь" раздражало её в любых обстоятельствах. Но именно от него эта фраза почему-то не вызвала привычного отторжения. Наверное, потому что остальное было сказано по делу.
Поезд уходил ночью.
Волгоградский вокзал всегда действовал на Агату одинаково. Как место, где люди особенно отчётливо видны в своём настоящем состоянии. Кто-то нервничает. Кто-то ругается. Кто-то тащит ребёнка и три сумки. Кто-то прощается слишком громко, чтобы скрыть страх. Кто-то, наоборот, молчит, будто слова только помешают. Вокзал не умеет делать вид, что жизнь ровная. Там всегда видно, кто уезжает в радости, а кто потому, что иначе нельзя.
Они приехали заранее. Агата не любила бегать по платформе в последний момент. Ангелина шла рядом, крепко держась за ручку чемодана, будто он был не вещью, а доказательством, что всё это настоящее. На ней была светлая куртка, рюкзак с брелоком-ангелом и выражение лица взрослое не по возрасту.
– Мам, а если там страшно? - спросила она, когда они уже вошли в зал ожидания.
– Где?
– В доме. Если он старый. И чужой.
Агата поправила шарф у дочери.
– Мы не останемся там одни надолго.
– А юрист какой?
Вот этот вопрос она сама избегала себе задавать.
– Не знаю. Обычный, наверное.
– Мужчина?
– Да.
– Старый?
Агата невольно усмехнулась.
– Почему тебя это волнует?
– Просто. Если старый, значит, ворчливый. А если молодой, значит, может быть нормальный.
– Логика железная.
Они сели у окна. За стеклом на платформе двигались люди, мерцали фонари, тянуло сыростью железа и весенним холодом. Из динамика глухо объявляли поезда. Где-то плакал ребёнок. Кто-то смеялся слишком громко. Ангелина грызла купленное печенье, а Агата смотрела на табло и ловила себя на странном чувстве. Ей было тревожно. Но под тревогой шло ещё что-то. Похожее на натянутую струну. Как будто жизнь много лет тянулась ровной тяжёлой полосой, а теперь неожиданно собиралась резко повернуть. И она не знала, бояться этого или ждать.
В купе им повезло. Никого лишнего. Только они вдвоём. Агата специально выбрала такой вариант, хотя он вышел дороже. Ей не хотелось провести время в пути под чужие разговоры, пакеты с курицей и бесконечные вагонные знакомства, после которых ты знаешь о постороннем человеке лишнее, а о себе рассказываешь то, о чём потом жалеешь.
Поезд тронулся плавно. Волгоград поплыл огнями, потом темнотой, потом редкими станциями. Ангелина сразу оживилась. Ей нравилась сама идея дороги. Верхняя полка, хруст постельного белья, шуршание пакетов, чай в стакане с подстаканником, который Агата всё-таки купила дочери "ради впечатлений".
– Мам, а дедушка Паша знал про эту бабушку? - спросила Ангелина, уже устроившись у окна.
– Знал.
– Почему тогда не общался?
Агата долго не отвечала.
– Они поссорились очень давно. Ещё когда я была маленькая.
– Из-за чего?
– Не знаю всё до конца.
Это тоже была правда. Вернее, полуправда. Она знала эту историю частями: Урал, ссора, гордость отца, мамино молчание, старый адрес.
Ангелина кивнула, будто приняла такой ответ. Потом вдруг сказала:
– Жалко.
– Кого?
– Всех.
Агата посмотрела на дочь и отвернулась к окну.
Ночью спалось плохо. Вагоны качало, стук колёс то убаюкивал, то, наоборот, раздражал. Из коридора доносились шаги, шорохи, тихие голоса, храп за перегородкой. Агата лежала на нижней полке и смотрела в темноту. Она думала о матери. О том, почему Светлана хранила адрес. О том, жалела ли потом, что так и не восстановила связь. Думала об отце. Каким он был бы сейчас, доживи до пятидесяти пяти? Упрямым? Седым? Смог бы однажды сам поехать в Каменку? Или умер бы, так и не признав, что скучает?
А ещё она думала о Давиде.
Странно, но именно эта мысль всё время всплывала между остальным. Не как романтический интерес. Просто как неизвестность, к которой она вот-вот приедет. Голос был уверенный, с мягким южным оттенком, но без напора. Фамилия Бекетов. Имя Давид Мерабович. Она несколько раз мысленно повторяла его, будто от звучания можно понять характер человека.
Утром за окном был уже другой пейзаж. Больше леса. Другой свет. Другие станции. Не южная степная открытость, к которой она привыкла, а пространство, где небо ниже, деревья гуще, воздух, кажется, холоднее даже через стекло. Ангелина проснулась первой, прилипла к окну и начала задавать свои утренние вопросы.
– Это уже Урал?
– А снег почему ещё лежит?
– А там медведи есть?
– А в Каменке магазин есть?
– А мы в этом доме ночевать будем?
На последние два вопроса Агата ответила честно: "Наверное" и "Посмотрим".
К полудню усталость в дороге смешалась с каким-то внутренним напряжением. Они приближались к Екатеринбургу. Уже нельзя было передумать. Уже было поздно рассуждать, надо ли. Оставалось приехать и увидеть своими глазами, во что именно она вляпалась.
Когда поезд наконец замедлился на подъезде к Екатеринбургу, у Агаты пересохло во рту. Она собрала вещи, проверила документы, застегнула Ангелине куртку, поправила ей шапку, как когда-то Светлана поправляла ей самой. Этот жест пришёл сам собой. И на секунду Агате стало почти больно от того, как близко в таких мелочах стоят друг к другу женщины одной семьи.
Платформа встретила их влажным холодом и гулом большого вокзала. Екатеринбург был серым, деловым, неприветливым в своём обычном ритме. Люди шли быстро, не оглядываясь. Из дверей тянуло запахом кофе, дождя, мокрых курток и чужого города.
Агата достала телефон. Сообщение от Давида уже ждало:
"Я снаружи, у парковки справа от центрального выхода. Серый Land Cruiser".
Серый Land Cruiser.
Она машинально отметила про себя эту деталь и почему-то напряглась ещё больше. Не из-за машины. Из-за того, что всё вдруг стало слишком конкретным. Не "юрист где-то там", а вот сейчас, через минуту, человек выйдет из абстракции и станет реальным. И от этой встречи зависит, как пойдёт вся история дальше.
Они вышли из вокзала в сырой ветер. На парковке стояли машины, блестящие от дождя. Ангелина крепче вцепилась в ручку чемодана. Агата скользнула взглядом по ряду и почти сразу увидела его.
Он стоял у серого внедорожника, высокий, в тёмном пальто и без шапки, будто холод его не особенно волновал. Тёмные волосы, прямая осанка, спокойное лицо. Не мальчик. Но и не тот сухой чиновник, которого она почему-то рисовала себе по дороге. Скорее мужчина, который привык, что на него смотрят. И при этом не старается производить впечатление.
Он увидел их почти в тот же момент и сделал несколько шагов навстречу.
– Агата Павловна? - спросил он, и по голосу она сразу узнала его.
– Да.
– Давид Бекетов.
Он протянул руку. Ладонь была тёплая, уверенная. Без лишнего сжатия.
Агата успела только кивнуть. А потом заметила, что Ангелина смотрит на Давида во все глаза.
Давид перевёл взгляд на девочку и чуть мягче улыбнулся.
– А ты, видимо, Ангелина.
– Откуда вы знаете? - сразу спросила она.
– У меня хорошая память на важные имена.
Впереди была Каменка. Дом, в котором её, возможно, ждали тридцать лет. И тайна, которая уже начинала дышать ей в спину.
Следующая глава: