1991 год. Октябрь. Подмосковье. НИИ прикладной электротехники.
Ты сидишь за кульманом на третьем этаже здания, построенного в шестьдесят восьмом. На тебе серый халат с инвентарным номером на воротнике. В кабинете двенадцать человек. Все молчат. Все знают. Сегодня третий месяц без зарплаты.
Тебе двадцать девять. Ты инженер-конструктор второй категории. Красный диплом Бауманки. Тема диссертации — расчёт упругих элементов в системах ориентации спутников. Защита назначена на февраль 1992-го.
Защита не состоится. Никогда.
У тебя муж Игорь. Электронщик из соседнего отдела. Дочь Аня, шесть лет, ходит в подготовительный класс школы №14. Двухкомнатная кооперативная квартира, окно на пятиэтажку напротив. Старенькая «копейка» во дворе. Ты живёшь так, как должны жить советские инженеры в начале карьеры. Не богато. Но правильно.
К концу года понятий «правильно» уже не будет.
Стартовые условия.
Образование — высшее техническое, МВТУ им. Баумана.
Должность — инженер-конструктор второй категории.
Оклад по штатному расписанию — двести двадцать рублей.
Фактическая зарплата за сентябрь 1991-го — не выдана.
Сбережения на сберкнижке — три тысячи четыреста рублей.
Семья — муж, дочь, мать-пенсионерка.
Уверенность в завтрашнем дне — впитана с молоком матери, не подвергается сомнению.
Январь 1992-го. Гайдар поднимает цены.
Хлеб, стоивший двадцать копеек, теперь стоит три рубля. Молоко — пять. Колбаса в гастрономе на углу — сто восемьдесят. Та же колбаса. Та же палка. Та же продавщица. Цена другая. Зарплаты — те же.
Сберкнижку ты открываешь дома, на кухне, при муже. Три тысячи четыреста рублей. На эти деньги в 1989-м можно было купить «Жигули». В январе 1992-го — пять килограммов мяса.
Игорь молчит. Игорь умеет молчать. Он электронщик.
Февраль 1992-го.
Ты несёшь с работы домой старый осциллограф С1-65. Не воруешь. Его списали. Просто унесла. Чтобы не вынесли на помойку. Дома он стоит в коридоре, рядом с банками огурцов, оставшимися с прошлого лета.
Аня просит йогурт. Йогурты появились этой зимой. Маленькие пластиковые баночки с яркими крышками. «Эрманн». «Данон». Восемьдесят рублей за штуку.
Ты говоришь дочери: «У нас нет таких денег».
Аня впервые в жизни смотрит на тебя так, как ты в детстве смотрела на свою мать, когда та отказывала. Без обиды. С пониманием. Это страшнее обиды.
Март 1992-го.
Соседка по площадке. Тамара Геннадьевна. Бывшая воспитательница детского сада №3. С декабря не работает. Её детский сад закрыли.
Тамара звонит в дверь в субботу утром. На ней новая куртка-«варёнка», на пальце золотой перстень. Прежней Тамары в потёртом халате с ведром мусора больше нет.
— Лен, есть разговор.
На кухне Тамара ставит на стол сумку. Огромную клетчатую сумку. Красно-синюю клетку ты будешь видеть во сне следующие пятнадцать лет.
Тамара вынимает джинсы. «Mawin». Турецкие. Двести рублей закупка в Стамбуле, тысяча двести продажа на Рижском рынке. Маржа — шестьсот процентов.
— Поедешь со мной в апреле. Автобус из «Лужников». Семдесят часов в одну сторону. Виза не нужна. Загранпаспорт оформлю через мужнего знакомого за неделю.
Ты сидишь и смотришь на джинсы.
Двадцать лет учёбы. Школа с золотой медалью. Физмат-олимпиады. Бауманка. Кандидатская. Расчёт упругих элементов в системах ориентации спутников.
Турецкие джинсы по двести рублей.
Ты говоришь: «Поеду».
Игорь молчит. Игорь умеет молчать. Игорь — электронщик в институте, где зарплату не платят пятый месяц.
Апрель 1992-го. Автовокзал «Лужники».
Шесть утра. У автобуса «Икарус» с табличкой «Москва — Стамбул» собралось человек шестьдесят. Девяносто процентов — женщины. Учительницы. Инженерши. Врачихи. Библиотекарши. Все бывшие.
Тамара протягивает тебе тысячу долларов мятыми двадцатками. Это не подарок. Это твой первый оборотный капитал под двадцать процентов в месяц. Расписки никто не пишет. Тамара знает, где ты живёшь.
У тебя в сумке варёная курица, четыре варёных яйца, батон «нарезной», банка тушёнки и термос с чаем. На семьдесят часов. И клетчатая сумка. Пустая. На обратную дорогу.
Автобус трогается. Ты смотришь в окно на серый московский апрель. Ты не знаешь ещё, что эта поездка не закончится никогда. Что весь следующий век ты будешь сидеть в автобусе, в поезде, в маршрутке, в электричке. Что ты села в этот «Икарус» молодой женщиной с кандидатской диссертацией. А выйдешь — челноком.
Граница в Леушенах. Шесть часов проверки. Таможенник в фуражке смотрит на твой загранпаспорт, на тебя, обратно в паспорт.
— Цель поездки?
— Туризм.
Он усмехается. Все говорят «туризм». Никто не говорит правду. Все едут за товаром.
Болгария. Турецкая граница в Капикуле.
Стамбул. Район Лалели.
Ты выходишь из автобуса в семь утра. Воздух пахнет морем, кофе, специями и бензином. На асфальте мусор. На стенах — арабская вязь вывесок и крупные буквы «WHOLESALE» (Холсейл). Ты идёшь за Тамарой как ребёнок за матерью. Ты не знаешь языка. Ты не знаешь курса. Ты не знаешь, что покупать.
Тамара знает.
Магазин «Mehmet Tekstil». Полуподвал. Свет лампы накаливания. Турок-хозяин в рубашке с расстёгнутым воротом. Он называет Тамару «Тамара-абла» — «сестра Тамара». Они работают вместе третий год.
Джинсы по семь долларов. Кожаные куртки — по тридцать пять. Свитера — по четыре. Майки — по доллару двадцать.
Тамара говорит: «Бери куртки. Зима впереди. Куртки уйдут с руками».
Ты берёшь восемнадцать кожаных курток. Сорок свитеров. Шестьдесят пар джинсов. Девятьсот восемьдесят долларов вложено. Сорок килограммов упаковано в клетчатую сумку. Ещё столько же — во вторую, которую ты купила на рынке у входа.
На обратной границе у тебя берут двадцать долларов наличными. Без чека. Без декларации. Таможенник кладёт деньги в карман брюк, смотрит мимо.
Москва. Двенадцатое апреля. Семьдесят часов после Стамбула.
Игорь встречает тебя на «Лужниках» с тележкой. Он смотрит на твои сумки. На тебя. На твоё лицо, которое за неделю превратилось в чужое.
Дома ты вываливаешь куртки на пол гостиной. Восемнадцать чёрных, коричневых, тёмно-вишнёвых кожаных курток лежат горой посреди ковра, привезённого с распределения в 1986-м.
Игорь стоит и смотрит. Долго.
Потом тихо говорит: «Спасибо».
За одно «спасибо» от Игоря ты в следующие три года совершишь сорок один рейс в Стамбул. Тебя четыре раза будут обыскивать. Один раз — раздевать. Дважды — задерживать на границе с требованием взятки. Один раз — обворуют на турецкой стороне на тысячу двести долларов.
Ты не остановишься.
Лето 1992-го. Рынок «Лужники».
Бывший спортивный комплекс превращён в крупнейший вещевой рынок Восточной Европы. Сто двадцать тысяч человек в день. Сорок гектаров торговых рядов. От подмосковных бандитов до министров — все знают «Лужники».
Твоё место — ряд тридцать четыре, контейнер «Б-117». Аренда — сто долларов в месяц наличными, лично администратору ряда, мужчине по кличке «Лысый». Бухгалтерии нет. Кассы нет. Чеков нет. Налогов нет.
Ты стоишь за прилавком в восемь утра. На тебе тёплая куртка-«аляска» даже в июле — на рынке тянет холодом из-под бетонных плит. На тебе шерстяная шапка. Тонометр под прилавком — давление шалит уже к концу первого месяца.
Куртку за тридцать пять долларов закупки ты продаёшь за сто восемьдесят. Маржа — четыреста процентов. За один летний день ты продаёшь восемь курток. За один летний день ты зарабатываешь больше, чем твой годовой оклад в НИИ.
В августе ты увольняешься из института. Заявление подписывает старший по отделу, не глядя. Он сам через три месяца будет продавать на «Лужниках» детскую обувь.
Лето 1993-го. Тебе тридцать один.
Ты возвращаешься из седьмого рейса. На таможне у тебя забирают новые джинсовые куртки «Levi’s» — «контрафакт». Восемьсот долларов товара. Ты понимаешь намёк, кладёшь триста долларов в паспорт. Куртки возвращают.
Игорь сидит дома, чинит соседям магнитофоны. Двадцать долларов за починку. Иногда тридцать. Это не работа. Это занятие.
Решение принимаете на кухне. Игорь увольняется из НИИ и встаёт за прилавок с тобой. Он не торговец. Он не умеет. Он стоит молча и считает деньги. Ты говоришь с покупателями, ты улыбаешься, ты «накидываешь сверху», ты «уступаешь по-братски».
Аня идёт в третий класс. У неё новый портфель «Herlitz» Хёрлиц. В школе у Ани спрашивают: «У тебя кто папа?» Аня молчит. «У тебя кто мама?» Аня говорит: «Инженер».
Аня будет говорить «инженер» до десятого класса.
Челночное дело, 1993 год.
Количество челноков по России — около десяти миллионов человек.
Доля челночного импорта в товарообороте — до семидесяти пяти процентов.
Средний оборот одного челнока в месяц — две — четыре тысячи долларов.
Средний доход — шестьсот — тысяча долларов чистыми.
Средняя зарплата инженера в НИИ — двадцать долларов.
Осень 1994-го. Тебе тридцать два.
Они приходят впервые в октябре. Двое. Спортивные костюмы «Adidas». Кожаные борсетки. Стрижки «под бокс». Они подходят к контейнеру, не торгуясь, осматривают товар, кивают головой.
— Ленка, ты ж знаешь, как у нас тут. Без крыши никак. Чужие набегут — мы тебя защитим. Двести баксов в месяц. По-божески.
Ты знаешь. Ты видела, как «без крыши» разносили контейнер у Светки из тридцать восьмого ряда. Ломали витрину. Сжигали товар. Светка пять дней лежала в больнице.
Ты отдаёшь двести долларов.
В декабре цена поднимется до трёхсот. К весне 1995-го — до четырёхсот пятидесяти. Это не вымогательство. Это — налоговая система девяностых. Они забирают свои пятнадцать процентов. Они дают защиту. Государство не даёт ни первого, ни второго. Государства нет.
1995 год. Тебе тридцать три.
Ты покупаешь трёхкомнатную квартиру в новом доме у метро «Новогиреево». Восемьдесят семь квадратных метров. Семьдесят две тысячи долларов наличными. Деньги — в спортивной сумке «Reebok», в багажнике «Жигулей». Продавец — старая профессорская семья, уезжают к сыну в Германию. Они смотрят на твою сумку. На тебя. На твоего мужа Игоря в свитере «Boss» с поддельной нашивкой. Они подписывают договор и быстро уходят.
Через год Игорь купит «Mitsubishi Galant», бордовый, с серым велюровым салоном. В магнитоле — кассета Алёны Апиной.
Аня ходит в платную английскую школу. Сорок долларов в месяц. У неё репетиторы по фортепиано, по немецкому, по фигурному катанию. Она ездит в «Артек» каждое лето. Ты даёшь ей всё, чего у тебя не было.
Аня никогда не спрашивает, откуда деньги.
Семнадцатое августа 1998-го.
Понедельник. Утро. Ты приходишь в обменник «СБС-Агро» на Старом Арбате. У тебя в сумке тридцать четыре тысячи долларов наличными — оборотные деньги, выручка с прошлой недели, заначка на новый рейс.
Обменник закрыт. На двери лист бумаги, прикреплённый скотчем: «ТЕХНИЧЕСКИЙ ПЕРЕРЫВ».
К полудню «технический перерыв» объявят все обменники Москвы.
Дефолт.
Рубль за две недели падает с шести до двадцати одного за доллар. Твои долларовые сбережения целы. Твои рублёвые превращаются в ничто. Твой склад товара, закупленного на сентябрьский сезон, обесценивается на семьдесят процентов: люди перестают покупать всё, кроме хлеба, гречки и спичек.
Тамара Геннадьевна, та самая, что увезла тебя в Стамбул в 1992-м, повесилась двадцать третьего сентября в собственной квартире. Кредит в долларах под товарный залог. Долг — сорок две тысячи. Сумма по новому курсу — годовой оборот её бизнеса.
Ты идёшь на её похороны на Митинском кладбище. Дождь. Под зонтами стоят восемь человек. Никого из её прежней «педагогической» жизни нет. Только челноки.
Ты возвращаешься на рынок через неделю. Ты не плачешь.
1999–2003. Тебе тридцать семь — сорок один год.
Ты восстанавливаешь оборот. Открываешь второй контейнер на «Черкизовском». Берёшь продавщицу — Олю из Брянска, двадцать два года, дочь шахтёра. Платишь ей двести пятьдесят долларов в месяц. Это в пять раз больше, чем её отец получает на шахте.
Игорь занимается логистикой. Договаривается с водителями «газелей», с турецкими отправителями, с владельцами «прицепов» — людьми, которые провозили товар через таможню по серым схемам.
Ты возишь не куртки. Ты возишь нижнее бельё, носки, детскую одежду, спортивные костюмы «Abibas» — три полоски, неправильные буквы, цена в три раза ниже настоящих.
В 2002 году ты впервые покупаешь квартиру за границей. Маленькая «однушка» в Анталии. Сорок одна тысяча долларов. Игорь хочет жить у моря, когда выйдет на пенсию. Игорь не понимает ещё, что пенсии в их с тобой жизни не будет.
Аня в десятом классе. Аня красивая. Аня ходит на курсы при МГИМО.
В сентябре 2003-го перед родительским собранием Аня просит тебя не приходить. Она говорит:
— Мам, ты только не обижайся. У тебя руки. Видно.
Ты смотришь на свои руки. Кисти распухшие — артроз начался в тридцать восемь. Кожа сухая, потрескавшаяся — от рыночной грязи, от стирального порошка, от ледяных монет. Лак ты не носишь. Некогда.
Ты не идёшь на собрание. Ты сидишь дома и впервые за десять лет наливаешь себе коньяк до краёв.
2005 год. Тебе сорок три.
В Москве открывается «Ашан» в «Меге Тёплый Стан». Открывается «Метро Кэш энд Керри». Открывается «О’кей». Открывается «Глобус». Открывается ИКЕА.
В торговые центры приходят сетевые бренды одежды: «Mango», «Zara». Через три года — «H&M». Куртки европейского пошива по сто двадцать долларов. С чеком. С возвратом в течение четырнадцати дней. С охранником у выхода. С тёплым полом.
Куртки твоего ряда тридцать четыре — те же сто двадцать долларов. Без чека. Без возврата. С холодным бетонным полом. С таджиком, который таскает товар. С Олей из Брянска, у которой к двадцать восьми годам уже хроническая болезнь почек.
Покупатель медленно, год за годом, перестаёт ходить на «Лужники».
В 2006-м комплекс «Лужники» в рамках подготовки к Чемпионату мира 2018 года начнут расселять. Сначала закроют ряды «А». Потом «В». Твой ряд «Б» проживёт до сентября 2010-го.
2008 год. Кризис. Тебе сорок шесть.
Доллар снова растёт. Оборот падает на сорок процентов. Игорь предлагает закрыть второй контейнер на «Черкизовском».
В июне 2009-го «Черкизовский» закроют ОМОНом. Просто оцепят. Двадцать миллиардов долларов товара останутся внутри. Челноки приходят к воротам, плачут, просят пустить хотя бы за документами. Никого не пускают. Это конец большой эпохи. Никто пока этого не понимает.
Ты понимаешь.
2010 год. Тебе сорок восемь.
«Лужники» закрывают окончательно. Тебе дают тридцать дней на вывоз товара. Ты вывозишь. Восемнадцать кубических метров остатков перевозишь в гараж в Реутове, который снимаешь за восемь тысяч рублей в месяц.
Ты пытаешься открыть точку в торговом центре. Идёшь в «Мегу», в «Европейский», в «Атриум». Всюду одно и то же: «Вы — индивидуальный предприниматель?» «Ваша касса с фискальным накопителем?» «Сертификаты на товар?» «Контракты с производителем?»
У тебя ничего нет. Ты — челнок.
Ты открываешь ИП. Ты покупаешь онлайн-кассу. Ты пытаешься получить сертификаты на турецкий товар. Тебе отказывают: турецкий поставщик не выдаёт документов, нужных для российского импорта. Чтобы получить документы, нужно заключить контракт с заводом. У завода свой дистрибьютор. Дистрибьютор тебя не пустит. Ты — никто.
Ты арендуешь маленький отдел в торговом центре районного значения в Балашихе. Двенадцать квадратов. Сорок две тысячи рублей в месяц. Свет, охрана, уборка — отдельно.
Год работы. Минус четыреста тысяч рублей. Закрываешь.
2014–2018. Тебе пятьдесят два — пятьдесят шесть.
Игорь умирает в декабре 2017-го. Инфаркт. На кухне. Утром. Сорок минут от приступа до того, как ты находишь его. Скорая едет час. Игорю шестьдесят два.
На похороны приходит шесть человек. Две твоих подруги с рынка — Светка из тридцать восьмого и Оля из Брянска. Их мужья. Аня с мужем — банковским юристом из «Альфы». Ане тридцать два. У неё свой ребёнок, твой внук, два года, Игорь Сергеевич.
Игоря Сергеевича ты до этого видела четыре раза.
Аня стоит у могилы в чёрном пальто «Max Mara» и не плачет. Аня молчит. Аня умеет молчать. Аня — дочь электронщика.
После похорон Аня говорит:
— Мам, тебе бы пора отдохнуть. Может, продашь квартиру в Новогиреево, переедешь в Анталию? У тебя же там жильё.
Анталийскую квартиру ты продала в 2015-м, чтобы закрыть долги по последней попытке открыть отдел. Ане ты этого не говорила.
Ты говоришь: «Подумаю».
2020 год. Ковид. Тебе пятьдесят восемь.
Локдаун. Малый бизнес добивают окончательно. Из твоего поколения челноков почти никого нет: половина умерла от болезней, нажитых на рынке, четверть — от алкоголя, остальные доживают на пенсию-минимум двенадцать тысяч рублей.
Твоя пенсия по старости — четырнадцать тысяч четыреста рублей. Учли только период работы в НИИ. Остальные тридцать пять лет работы — серый стаж, его нет в системе.
Сбережения — пятьсот тысяч рублей и квартира в Новогиреево. Всё.
В 2022-м рубль снова падает. Твои пятьсот тысяч превращаются в стоимость одного хорошего ноутбука. Лекарства от давления, от сердца, от суставов обходятся в восемь тысяч в месяц.
Ты идёшь работать.
Январь 2024-го. Тебе шестьдесят два.
Ты приходишь в отдел кадров клининговой компании «ЧистоСервис». Заполняешь анкету.
«Образование?» — пишешь «высшее техническое».
Девочка-кадровик, лет двадцати трёх, смотрит на тебя. Смотрит в анкету. Молча зачёркивает «высшее техническое» и пишет «среднее».
— Так проще для разнарядки, — говорит она. — Уборщицам с высшим образованием по правилам положена надбавка. Её всё равно не платят. Вам так быстрее оформят.
Ты киваешь.
Тебя распределяют на объект «ТРЦ Авиапарк». Сорок две тысячи квадратных метров. Самый большой торговый центр Европы на момент открытия в 2014-м. Смена двенадцать часов. Зарплата — сорок восемь тысяч рублей в месяц.
Февраль 2026-го. Воскресенье. Тебе шестьдесят четыре.
Ты стоишь в фуд-корте на третьем этаже «Авиапарка» с ведром и шваброй. На тебе синяя форма с логотипом «ЧистоСервис». На голове — синяя бандана. На груди — бейдж: «Елена Ан. Уборщица».
Ты только что протёрла лужу пролитого латте.
Мимо проходит женщина. Ей около сорока. Тёмное пальто. Сапоги «Loro Piana». За руку — мальчик лет десяти в очках, в дутой куртке «Moncler».
Это Аня. И её сын. Твой внук. Которого ты последний раз видела восемь месяцев назад на его дне рождения.
Аня смотрит сквозь тебя. Не отворачивается, не ускоряет шаг, не делает паузы. Просто скользит взглядом мимо синей формы и швабры. Внук смотрит вниз, в телефон.
Они проходят. Ты стоишь и смотришь в их спины.
Ты не окликаешь.
Ты понимаешь, что она тебя не узнала. Ты понимаешь, что она просто не захотела узнать.
Аня тебя не стыдится. Это было бы эмоцией. Аня тебя просто не замечает. Ты больше не существуешь в её мире — в мире банковских юристов «Альфы», в мире пальто «Max Mara», в мире английских школ и айфонов с тройной камерой.
Ты — фон. Ты — швабра в углу фуд-корта.
И ты понимаешь, что фоном ты стала не в 2024-м, когда устроилась на эту работу. И не в 2017-м, когда умер Игорь. И не в 2010-м, когда закрыли «Лужники». И не в 2003-м, когда Аня попросила тебя не приходить на собрание.
Ты стала фоном в 1992-м. В апреле. Когда первый раз села в автобус «Икарус» Москва — Стамбул. Когда семьдесят часов спустя вышла в Лалели с пустой клетчатой сумкой и стала челноком. Когда променяла инженерную диссертацию о расчёте упругих элементов на турецкие кожаные куртки.
Ты тогда сама согласилась. Ты тогда сама стёрла себя.
Все следующие тридцать четыре года ты просто доживала эту сделку.
Итоги жизни. Шестьдесят четыре года.
Образование — высшее техническое, не использовано.
Диссертация — не защищена.
Профессий освоено — две: инженер-конструктор (четыре года), челнок (восемнадцать лет).
Текущая должность — уборщица.
Рейсов в Турцию — триста двенадцать.
Жизней, прожитых внутри одной, — пять.
Сбережений на момент 2026 — восемьдесят тысяч рублей.
Квартира — однокомнатная в Реутове, по обмену с приплатой в 2020-м.
Дочь — есть.
Внук — есть формально.
Близких людей — ноль.
Слов «спасибо, мама» от дочери за последние десять лет — ноль.
Скрытая статистика.
Раз, когда ты пожалела, — ноль.
Раз, когда ты подумала «я могла бы иначе», — каждый вечер с октября 2017-го.
Эпилог.
Тамару Геннадьевну, ту самую соседку, увёзшую тебя в Стамбул, давно никто не помнит. Её детский сад снесли в 2008-м. На этом месте — жилой комплекс «Эталон-Сити».
Рынок «Лужники» — это теперь Большая спортивная арена, отремонтированная к Чемпионату мира 2018 года.
«Черкизовский» — долгое время был пустырём, и лишь недавно начал застраиваться.
НИИ прикладной электротехники, в котором ты делала диссертацию, расформирован в 2007-м. Здание продано под бизнес-центр.
Ничего, что ты делала, не оставило следа. Ни диссертация, которая не была защищена. Ни тридцать четыре тысячи долларов в обменнике «СБС-Агро», который закрылся в 1998-м. Ни контейнер «Б-117», ряд тридцать четыре, ныне раздавленный беговой дорожкой стадиона.
Осталась только Аня. Аня не помнит мать. Аня помнит челнока.
Через десять лет, когда тебя не станет, Аня скажет своему сыну:
— Бабушка была инженером. Очень умная женщина. Просто жизнь так сложилась.
Сын кивнёт и больше не спросит.
Эта история не про челнока. Это история про целое поколение женщин, которые в 1992-м встали с кульманов, из лабораторий, из-за библиотечных стоек, из учительских и пошли в холодные рыночные ряды, чтобы кормить детей. Им никто не сказал спасибо. Ни государство, которое сначала их выбросило, потом получило с них миллиардные обороты, потом снова выбросило. Ни мужья, которые молчали. Ни дочери, которые носят «Max Mara».
Они вытащили из девяностых детей, мужей, родителей. Они давали своим детям всё, чего у них не было самих. Они стёрли себя добровольно. Они вошли в торговый центр, который сами же построили своими рейсами в Стамбул, — уборщицами.
Если ты узнала свою мать, бабушку, тётю, соседку — позвони ей. Прямо сейчас. Просто скажи: «Я знаю, чего тебе это стоило». Больше ничего говорить не надо.
Подписывайся на канал. Мы показываем жизни, которые ты бы не прожил, ведь ЭТО ЖИЗНЬ НЕ ТВОЯ.
Чьими глазами мы посмотрим на мир в следующий раз? Пиши в комментариях. Твой голос решает.
История пишется не диссертациями. История пишется клетчатыми сумками и пенсиями в четырнадцать тысяч четыреста рублей.