Утром я заплетала Инне косу привычными движениями, не глядя, как завязывают шнурки на разношенных ботинках. А вечером заплетать стало нечего.
Но это я забежала вперёд. Надо сказать, мы с Романом жили неплохо, ну, как живут люди, которые давно притёрлись и не ждут от жизни фейерверков. Он работал, приходил, ужинал, уходил курить на балкон. Я водила экскурсии в краеведческом музее, по вечерам варила суп, утром заплетала Инне косу. Коса у дочки была до пояса, русая, мягкая, пахла ромашковым шампунем. Мы отращивали её с первого пушка на макушке, ни разу не стригли, и в ванной стояла целая батарея бальзамов: маленьких, больших, с дозаторами. Деревянный гребень лежал на полке у зеркала, отполированный до блеска нашими с Инной руками.
Свекровь моя, Фаина Аркадьевна, вышла на пенсию прошлой осенью. Из школы, где завучем протрубила столько лет, что половина города при виде неё до сих пор одёргивала юбку. Тонкая, подвижная, коротко стриженная – стрижка «пикси» с проседью, – она носила шарф крупной вязки даже в июле и имела привычку щёлкать языком, когда была чем-то недовольна. А недовольна она бывала часто.
Разумеется, освободившись от школы, Фаина Аркадьевна направила всю нерастраченную завучевскую энергию на нас.
Началось с платья.
Инна любила одно: голубое, с оборками по подолу, которое я нашла на распродаже и сама подшила, потому что было длинновато. Инна в нём крутилась перед зеркалом, задирала юбку, чтобы оборки веером, и говорила: «Мам, я как принцесса, да?»
Фаина Аркадьевна приехала без звонка в субботу, когда Роман был на смене. Вошла, оглядела Инну с головы до ног, щёлкнула языком.
– Собирайся, поедем к Зое Ильиничне. Это моя подруга, – повернулась ко мне, хотя я это знала. – Только переодень ребёнка. Стыдно показывать в таком.
В руке у неё был пакет. Внутри лежало платье из магазина, с биркой, тёмное, прямое, совершенно взрослое.
– Фаина Аркадьевна, Инна сама выбрала то, что на ней.
– Сама? – свекровь подняла брови. – Она ребёнок. Детям нужно подсказывать.
Инна стояла между нами, переводила взгляд с меня на бабушку. Я достала из пакета платье, аккуратно сложила обратно, протянула свекрови.
– Инна сама выберет, что носить.
Фаина Аркадьевна приняла пакет. Щёлкнула языком, дважды. Промолчала, что само по себе было редкостью.
Уже на пороге обернулась:
– Так современнее, Рита. Ты бы хоть иногда выглядывала из своего музея.
Инну она всё-таки забрала, в голубом платье с оборками. Я стояла у окна и смотрела, как они садятся в такси. Нормально, подумала я. Просто бабушка. Просто мнение.
В тот же день, возвращаясь из магазина через парк, я остановилась у скамейки завязать шнурок. Рядом на скамейке сидела женщина лет семидесяти с девочкой примерно Инниного возраста. Девочка была в ярко-розовой куртке с блёстками, вырвиглазной, честно говоря. Бабушка покосилась на куртку, вздохнула и спросила: «Нюся, а тебе самой-то нравится?» Девочка замотала головой: «Очень!» Бабушка усмехнулась: «Ну и ладно тогда.»
Я завязала шнурок, выпрямилась, пошла дальше. У нас по-другому, подумала. И ладно.
Вечером Фаина Аркадьевна привезла Инну. Остановилась на пороге, оглядела прихожую, как будто инспектировала класс перед проверкой.
– Посмотрим, – сказала она.
День рождения Инны мы устроили дома: накрыли стол, позвали соседских детей, подругу мою Свету с дочкой, маму, Валентину Сергеевну. Мама приехала тихая, привезла пирог с яблоками и книжку-раскраску. Фаина Аркадьевна приехала громко, с огромным пакетом, в котором были и подарок, и торт из кондитерской, и, конечно, мнение обо всём.
Я накрывала стол с утра. Салат оливье, пирожки с капустой, канапе с сыром, нарезка, морс домашний. Скатерть погладила, расставила тарелки, надула шарики, а Инна помогала, дула с таким усердием, что щёки покраснели.
Фаина Аркадьевна вошла, поставила торт на стол прямо поверх моей скатерти, не спросив, и обвела комнату взглядом.
– Ну что. Бедненько, но чистенько. Рита, зачем ты пирожки-то лепила, кто сейчас пирожки ест? Надо было заказать роллы, дети любят роллы.
Света замерла с канапе в руке. Мама моя отвернулась к окну.
– А это что, оливье? – Фаина Аркадьевна подцепила ложкой, попробовала. – Майонеза перелила. Рита у нас по музеям, а не по кухням, – сказала она Свете с улыбкой. – Но мы ей это прощаем, правда?
Света неловко кивнула. Мама сцепила руки на коленях.
Инна задувала свечи, и я смотрела не на дочку, а на свекровь — как та подвинула мой торт (домашний, медовый, с кремом) на край, а свой (кондитерский, с мастикой, с надписью «Нашей принцессе») поставила в центр.
После ухода гостей, когда Инна уснула, а Роман ушёл курить, я отвела Фаину Аркадьевну в коридор.
– Фаина Аркадьевна. Это мой дом и мой ребёнок. При гостях — больше никогда.
Свекровь посмотрела на меня сверху вниз, хотя мы одного роста, и ответила медленно:
– Я говорю правду. Если тебе неприятно — значит, есть над чем подумать.
Ушла в прихожую, достала телефон, набрала Романа. Говорила негромко, но так, чтобы я слышала:
– Ромочка, твоя жена мне рот затыкает. Я ей про оливье — она мне ультиматумы. Ты бы поговорил с ней.
Роман не поговорил. Пришёл с балкона, пахнущий табаком, посмотрел мимо меня и сказал: «Ну мам, ну ладно. Рит, ну ладно.»
Ночью я лежала и крутила обручальное кольцо на пальце. Мама перед уходом задержалась в прихожей, взяла меня за локоть и сказала тихо, почти шёпотом:
– Ритка, я бы на твоём месте давно уже сказала ей всё.
Мама не лезла никогда. За все годы ни одного совета, ни одного «а я бы на твоём месте». И вот — сказала. Значит, видно уже всем. Значит, то, что мне казалось терпимым, со стороны выглядело совсем иначе.
Я сняла кольцо, положила на тумбочку. Потом надела обратно. Потом снова сняла. Так и уснула — с кольцом в кулаке.
Август подкатил незаметно, лето уже заканчивалось. Фаина Аркадьевна позвонила утром: заберу Инночку погулять, мороженое, парк, карусели. Я не возражала. Бабушка и внучка, мороженое, что может пойти не так?
Инна вернулась к обеду. Я услышала, как хлопнула входная дверь, как застучали сандалии по коридору, быстро, сбивчиво.
Она влетела на кухню и остановилась.
У моей дочери больше не было косы. Вместо косы до пояса — каре. Ровное, аккуратное, на уровне подбородка. Мастер, надо отдать ему должное, постарался. Профессионально.
Инна стояла посреди кухни, нижняя губа дрожала, подбородок ходил ходуном. Она не плакала, ещё нет. Она ждала, что скажу я.
За ней вошла Фаина Аркадьевна. Спокойная, довольная, с пакетом, в котором лежали, видимо, покупки с прогулки.
– Ну вот. Так современнее. Хватит эту паклю таскать, в школу же скоро. Все дети нормально стриженые ходят, а твоя — как из деревни.
Инна заплакала. Не громко, а тихо, с каким-то стоном, обхватив себя за плечи. Подбежала ко мне, уткнулась лицом в живот, и я почувствовала, как намокает футболка.
Я гладила дочку по голове, по короткой, непривычной голове, и молчала. Если бы открыла рот — сказала бы такое, чего потом не забрать.
– Ну хватит уже, ну что за цирк, – Фаина Аркадьевна повесила шарф на крючок, прошла на кухню, включила чайник. – Через неделю забудет. Волосы отрастут. Зато теперь — человек как человек.
Я увела Инну в ванную, умыла, усадила на кровать перед мультиками. Вернулась на кухню. Фаина Аркадьевна сидела за столом, помешивая ложечкой в моей синей кружке с отколотой ручкой, как у себя дома.
– Фаина Аркадьевна, я вас не просила стричь ребёнка.
– А я и не спрашивала, – она подула на чай. – Бабушка имеет право. Я лучше знаю, что ребёнку нужно.
Роман пришёл с работы вечером. Посмотрел на Инну, моргнул и сказал коротко: «Ничего, симпатично.» Потом сел ужинать, как будто ничего не случилось.
Ночью, когда все уснули, я разбирала Иннины вещи после прогулки. Привычка: проверять карманы перед стиркой. В кармане лёгкой куртки нашла смятую визитку и кассовый чек. На визитке значилась парикмахерская «Локон» на улице Мира. Чек оказался предварительной записью. Дата: за неделю до субботней «прогулки».
Я перечитала дату. Ещё раз. Развернула чек на столе, разгладила ладонью. За неделю. Она знала. Она не просто увидела парикмахерскую и зашла, она записалась. Выбрала день, когда Роман на работе, я дома, Инна с ней. Продумала.
Меня затрясло — мелко, как в ознобе, хотя на кухне было тепло. Я села на табуретку, сцепила руки в замок перед собой на столе, долго смотрела на чек. Потом встала, прошла в спальню, включила свет.
Роман щурился, натянул одеяло.
– Рит, ты чего?..
Я положила чек на его тумбочку. Рядом с будильником, рядом с зарядкой от телефона. Так, чтобы не мог не увидеть.
– Она записалась заранее, – сказала я ровно, негромко, каждое слово отдельно. – За неделю. Это не «зашла по дороге». Она спланировала. Я говорила ей — не стричь. Ты знал, что я против. Она знала. И сделала.
Роман взял чек, повертел в руках. Положил обратно.
– Ну мам... она же как лучше хотела.
– Роман. Или она видит Инну только с моего разрешения и больше не принимает за неё решений. Или мы разводимся.
Он посмотрел на меня так, как смотрят на человека, который вдруг заговорил на чужом языке. Потом отвернулся к стене.
– Рит, ну это же из-за волос...
– Это не из-за волос. Это из-за того, что твоя мать решает за моего ребёнка. А ты молчишь.
Тишина. Роман лежал лицом к стене. Я стояла и ждала, минуту, другую. Он молчал. Не потому что думал. Потому что выбрал — как выбирал всегда.
Я сняла кольцо. Положила на тумбочку, рядом с чеком. Вышла из спальни, закрыла дверь.
К сентябрю Инна пошла в школу из другого района, от бабушки Валентины. Мама выделила нам с дочкой комнату, ту самую, где я выросла — с обоями в мелкий цветочек и вечно заедающей форточкой.
Волосы у Инны понемногу отрастали, к школе уже можно было собрать маленький хвостик. По утрам я собирала этот хвостик, закрепляла резинкой, и Инна смотрела в зеркало с тем же выражением, с каким когда-то смотрела на свою косу. Привыкала.
Деревянный гребень лежал в ящике комода, тот самый, отполированный. Расчёсывать им было нечего, но я не выбросила.
Роман приезжал по выходным, забирал Инну в парк. Возвращал вовремя, молча. Мы не ссорились: не о чем было. Заявление лежало в суде, дело двигалось медленно, как всё в судах.
Фаина Аркадьевна виделась с Инной раз в месяц, я привозила дочку сама, сидела в кафе за углом, ждала. До меня доходили слухи, что свекровь жалуется соседкам: невестка, мол, совсем рехнулась из-за причёски. Может, и так. Мне было всё равно.
Роман ни разу не позвонил с просьбой вернуться. Фаина Аркадьевна звонила, но ему, не мне. Каждый вечер, по часам. Он слушал.
Иногда по утрам, закрепляя на Инниных волосах резинку, я ловила себя на том, что пальцы делят воздух на три пряди, как раньше, когда заплетала косу. Привычка. Инна не замечала. А может, замечала, но молчала, потому что дети чувствуют то, о чём взрослые не говорят.
А вы бы разрушили семью из-за обрезанной косы — или стерпели бы ради отца ребёнка?