— Он иногда говорил не своим голосом, — сказала учительница.
Мещеряков перестал писать.
ГЛАВА 2. КВАРТИРА
Учительница Орешкина оказалась женщиной лет пятидесяти с хвостиком — плотной, с коротко стриженными крашеными волосами и взглядом человека, который привык иметь дело с детьми и поэтому давно перестал удивляться взрослым.
Они разговаривали в учительской — небольшой комнате, пропахшей кофе и мелом, с рядами шкафов вдоль стен и длинным столом посередине. Нина осталась ждать в коридоре — Мещеряков попросил ее подождать, и она согласилась без возражений, что само по себе было странно. Обычно матери не соглашаются ждать в коридоре.
— Алёша Соколов, — сказал Мещеряков. — Третий класс. Расскажите мне о нём.
Орешкина сложила руки на столе. Секунду помолчала — не потому, что думала, а потому, что выбирала, с чего начать.
— Хороший мальчик, — сказала она наконец. — Тихий. Умный — особенно по чтению и окружающему миру. С математикой похуже, но старается. Неконфликтный.
— Друзья есть?
— Вот с этим сложнее. — Она слегка нахмурилась. — Он держится особняком. Не то чтобы его не принимают — его просто не трогают, и всё. Он как будто... существует параллельно. Понимаете? Дети играют, а он сидит рядом и наблюдает. Не вмешивается.
— Странное поведение для девятилетнего.
— Бывает. — Орешкина пожала плечами. — У нас разные дети. Но с Алёшей есть кое-что ещё.
Мещеряков поднял взгляд.
— Что?
— Он иногда... меняется. Прямо посреди урока. Не резко, почти незаметно. Но я работаю уже тридцать лет и вижу. Вот сидит мальчик, слушает, пишет — и вдруг как будто кто-то другой. Взгляд другой. Поза другая. Однажды он поднял руку и ответил таким голосом... — Она запнулась. — Не знаю, как объяснить. Взрослым голосом. Не своим. Я подумала, что он кого-то изображает, дурачится. Но нет. Он даже не заметил, что говорит по-другому.
Мещеряков молчал. Записывал.
— Нина Александровна — мать — вы с ней общались?
— На собраниях. Она всегда приходит. Аккуратная, вежливая. Вопросы задает правильные — про программу, про оценки. В общем, нормальная мать.
— Вас что-то в ней беспокоило?
Орешкина помолчала дольше, чем в прошлый раз.
— Однажды, — осторожно сказала она, — я спросила ее про Алешу — ходит ли он куда-нибудь на кружки, есть ли у него друзья вне школы. Она начала отвечать — про кружок рисования, про какого-то мальчика из соседнего двора. А потом вдруг замолчала на полуслове. И посмотрела на меня... — Орешкина поискала слово. — Испуганно. Как будто сказала что-то лишнее. И сразу сменила тему.
— Кружок рисования?
— Да. Но я не знаю, какой именно. Я не стала расспрашивать дальше.
— Хорошо. — Мещеряков встал. — Последний вопрос. У вас есть фотография? Алёши?
— Должна быть в личном деле. Подождите.
Она открыла шкаф, нашла папку, полистала. Протянула листок — распечатанную черно-белую фотографию, немного смазанную.
Мещеряков взял ее.
Мальчик на фотографии смотрел прямо в объектив. Серьезный взгляд. Пепельные волосы. Узкое лицо.
Он долго смотрел на фотографию.
Потом убрал ее в папку.
— Спасибо, — сказал он.
В коридоре Нина стояла у окна — точь-в-точь как в комнате ожидания в отделе, у другого окна, за которым тоже шел дождь. Мещеряков подумал, что она, наверное, любит окна. Или дождь. Или просто умеет ждать.
— Едем к вам, — сказал он. — Мне нужно еще раз осмотреть квартиру.
— Я знаю, — сказала она. — Я понимаю.
Они шли к машине по мокрому асфальту, и она шла рядом с ним — чуть позади, на полшага. Молчала. Не спрашивала, что сказала учительница. Не спрашивала, что будет дальше.
Это тоже было неправильно.
Соседку звали Валентина Игоревна Прохорова, и жила она в квартире напротив — на это прямо указывали стоптанные тапочки и то, как быстро она открыла дверь, когда Мещеряков позвонил.
Женщине было лет шестьдесят пять. Круглая, в цветастом халате, с редкими крашеными волосами, уложенными в кудри. Из квартиры пахло луком и чем-то жареным.
— Мальчик, — сказала она, едва Мещеряков представился. — Алёша. Боже мой. Что случилось?
— Пока ничего не случилось, — спокойно ответил он. — Мы проводим проверку. Вы часто видели Алёшу?
— Часто! Почти каждый день. Он утром выходил в школу — я как раз выносила мусор, мы здоровались. Вежливый мальчик, воспитанный. Всегда «здравствуйте, Валентина Игоревна». Не то что нынешние...
— Опишите его, пожалуйста.
— Ну... — она на секунду задумалась. — Невысокий. Для своего возраста — маловат. Волосы светлые, короткие. Куртка синяя с динозавром — ой, нет, постойте. — Она нахмурилась. — Или красная? Я путаюсь. У него вроде как разные куртки.
— Ничего, — сказал Мещеряков. — Не страшно.
— Нет, постойте, я же помню. — Она поджала губы, вспоминая. — Вот на днях видела его — он шёл из магазина с пакетом. С такой авоськой, знаете, синей. И куртка была красная. А позавчера — нет, в понедельник — синяя была. Точно синяя.
— Когда вы видели его в последний раз?
— Вчера вечером. Нет, позавчера. — Она снова засомневалась и покачала головой. — Я уже путаюсь. Старею.
— Ничего страшного. — Мещеряков сделал запись. — Он был один или с мамой?
— Один. Всегда один. Мать я тоже вижу — она рано уходит на работу. Такая тихая. Никогда не шумит, никогда... — Прохорова вдруг запнулась. — Послушайте, вот что странно.
— Что?
— Я как-то стояла у лифта, и они вышли вместе — Нина и Алёша. Она с ним разговаривала. Как обычно. А потом... — Прохорова наморщила лоб, вспоминая. — Потом они оба как-то вдруг замолчали. Она пошла в одну сторону, он — в другую. Я ещё подумала: странно как-то для матери с ребёнком, обычно они вместе идут. А они как будто чужие.
— Когда это было?
— Да недели две назад, не больше.
Мещеряков кивнул. Закрыл блокнот.
— Спасибо, Валентина Игоревна. Если вспомните что-то еще — вот моя визитка.
Она взяла визитку и зажала ее в пухлой ладони.
— Вы его найдете? — тихо спросила она.
— Обязательно, — ответил Мещеряков.
Это была ложь, которую он говорил всегда. Не потому, что был циником. А потому, что по-другому нельзя.
В квартире Нины он работал методично.
Нина сидела на кухне и пила чай — она сама предложила, а он согласился. Не потому, что хотел чаю, а потому, что занятый чем-то человек меньше мешает. Он слышал, как там звякает чашка, шумит чайник, что-то шуршит.
Он начал с детской комнаты.
Сначала — шкаф. Одежда аккуратно развешана и сложена. Брюки, рубашки, свитера — все детское, все по размеру. Он проверил размеры: примерно 128–134, то есть для мальчика восьми-девяти лет. Бирки на одежде — разные магазины, разное время покупки. Некоторые вещи новые, некоторые — ношеные.
Он переписал всё в блокнот.
Потом — стол. Учебники, тетради. Он открыл несколько тетрадей. Почерк детский, неровный, с типичными ошибками третьеклассника — путаница с мягким знаком, заглавные буквы не там, где надо. Обычный почерк обычного девятилетнего ребенка. Ничего необычного.
Он открыл пенал. Карандаши, ластик, линейка. Под пеналом — сложенный листок. Он развернул его.
Рисунок. Та самая лошадь — или другая, похожая. Детальная, хорошая. Рядом с лошадью — маленький человечек, он стоит и держит ее за уздечку. У человечка длинные волосы.
Взрослая женщина с лошадью.
Он убрал рисунок обратно.
Потом — кровать. Под матрасом ничего. Под кроватью — коробка с игрушками: машинки, несколько солдатиков, кубики «Лего», собранные в какую-то конструкцию. Всё как надо.
Он взял в руки одноглазого медведя. Подержал в руках. Медведь был старый — гораздо старше девяти лет. Потертый плюш, зашитый бок, пришитое ухо другого цвета. Кто-то чинил его много раз.
Мещеряков положил медведя обратно.
Встал.
И тут заметил.
На стене над кроватью, там, где обычно вешают постеры или картинки, прямо на обоях было что-то написано карандашом. Мелко, почти незаметно. Он наклонился и поднес к стене телефон с включенным фонариком.
Строчки. Много строчек. Почерк разный.
Один — детский, крупный, неровный: «Мама придёт. Мама всегда приходит».
Другой — взрослый, аккуратный, с наклоном: «Я здесь. Я всегда здесь».
Третий — совсем другой. Крупные, неровные буквы, почти без наклона: «ОН ПРИДЕТ».
Мещеряков долго стоял и светил на стену.
Три почерка.
Три разные руки.
Или одна рука — в разное время. В разных состояниях.
Он выпрямился. Убрал телефон. Секунду постоял в тишине детской комнаты с медведем на кровати и книгами о животных на полке. Тишина была нехорошей — такой, какая бывает в комнатах, где что-то произошло, или в комнатах, где ничего не произошло, но должно было произойти.
Потом он вышел на кухню.
Нина сидела за кухонным столом и держала чашку обеими руками. Чай, судя по всему, давно остыл, но она его не пила — просто держала, как что-то важное, что нельзя выпустить из рук.
На столе рядом с ней лежала раскрытая записная книжка — маленькая, в клеточку. Когда вошел Мещеряков, она не закрыла ее, хотя могла бы.
Он сел напротив.
— Нина Александровна, — сказал он, — я хочу задать вам несколько вопросов. Не про Алешу. Про вас.
Она подняла взгляд.
— Хорошо.
— Вы работаете?
— В библиотеке. Районной, на Первомайской. Уже восемь лет.
— Когда вы в последний раз были у врача?
Пауза. Чуть длиннее, чем надо.
— Давно. Я здорова.
— У вас есть родственники? Родители, братья, сестры?
— Нет. Я выросла в детском доме. — Она произнесла это ровно, без интонации, как будто речь шла о чем-то, что давно перестало причинять боль. Или перестало — внешне. — Родных у меня нет.
— Друзья?
— Коллеги. — Она чуть замялась. — Подруг нет. Я... не очень умею дружить. Мне это всегда давалось тяжело.
Мещеряков смотрел на неё. На бледное лицо, тёмные круги под глазами, на пальцы, сжимающие чашку, — они снова побелели на суставах.
— Нина Александровна, — осторожно спросил он, — вы когда-нибудь обращались к психологу или психиатру?
Она не обиделась. Не насторожилась. Просто посмотрела на него — долго, спокойно.
— Нет, — сказала она. — Зачем?
— Просто спрашиваю.
— Я не сумасшедшая, — тихо сказала она. — Если вы так думаете. Я знаю, как это выглядит. Одинокая женщина, пропавший ребенок, о котором никто не знает. Я понимаю, о чем вы думаете.
— Я ничего не думаю, — ответил Мещеряков. — Я собираю информацию.
— Алёша существует, — сказала она. И в голосе её появилось что-то — не злость и не истерика, а что-то твёрдое. Убеждённость. Та самая убеждённость, которая не нуждается в доказательствах, потому что доказательства — это для чужих, а это своё, внутреннее, кровное. — Я его родила. Я его вырастила. Он существует.
— Я вам верю, — сказал Мещеряков.
И это была правда. Он верил, но не в то, во что верила она.
Он встал, поблагодарил ее за чай, который так и не допил, и попросил разрешения связаться с ней завтра. Она ответила: конечно. Она проводила его до двери.
Закрыв за собой дверь, он остановился в темном коридоре хрущевки под лампочкой без плафона, которая мигала примерно раз в три секунды, и достал телефон.
Набрал номер.
— Копытин, — сказал он, когда тот взял трубку. — Пробей по базе: Соколова Нина Александровна, восемьдесят восьмой год рождения. И ещё — найди мне хорошего психиатра. Не из ведомственных. Частного. Желательно, который работает с диссоциативными расстройствами.
— С чем? — спросил Копытин.
— Найди, — повторил Мещеряков. — Завтра объясню.
Он убрал телефон. Спустился по лестнице. На первом этаже, у выхода, стояли почтовые ящики — ряд металлических, облупившихся, большинство без замков. Ящик с номером квартиры Нины был закрыт. Но в щели торчал уголок конверта.
Мещеряков остановился.
Огляделся.
Потом достал конверт.
Обычный белый конверт. Без марки. Без обратного адреса. Просто надпись от руки: «Нине».
Он повертел конверт в руках. Открывать не стал — не было ордера, не было оснований. Сфотографировал. Сунул обратно в щель.
Пошел к выходу.
Уже взялся за ручку двери — остановился.
Вернулся. Снова достал конверт. Посмотрел на почерк.
Крупные, рваные буквы, почти без наклона.
Тот же почерк, что и на стене над кроватью.
«ОН ПРИДЁТ».
Мещеряков стоял в плохо освещенном подъезде пятиэтажки на Садовой с конвертом в руке и слушал шум дождя за дверью. Дождь стучал ровно, монотонно, как чьи-то шаги по асфальту. Много чьих-то шагов.
Или одни и те же, по кругу.
Он убрал конверт в пакет для улик.
И подумал о том, что в этом деле нет пропавшего ребёнка.
Есть кое-что похуже.
Глава 3 будет ещё мрачнее.
Подписывайтесь, если любите психологические триллеры с атмосферой настоящего хоррора.
Продолжение — в следующей главе.
Подписывайтесь на мой канал в телеграм https://t.me/ma_res