Сообщение пришло вечером во вторник. Я как раз закончил чистить последний теплообменник. Телефон звякнул в подсобке.
Я замер. Инга Кузнецова. Из параллельного класса. Не переписывались лет двенадцать. Последний раз виделись на встрече выпускников в две тысячи двенадцатом, она ушла рано – ребёнок.
'Привет. Можешь говорить?'
Я сел на лавку. 'Привет, Инга. Что-то случилось?'
Телефон замигал – вызов.
– Привет, – голос напряжённый. – У меня к тебе дело. Необычное. Ты как вообще? Женат? Дети?
– Не женат, – я откинулся к стене. – Дочь, восемнадцать лет. С её матерью давно не вместе.
– Дочка... – пауза. – Живёшь один?
– Один. Инга, давай сразу. Что за дело?
Она вздохнула. Что-то стукнуло на заднем плане.
– Мне нужно, чтобы ты написал моему мужу. Что у нас с тобой роман.
В подсобке гудел насос.
– Зачем?
– Он меня не замечает, – она затараторила. – Живём как соседи. Я для него пустое место. Готовлю, стираю, с сыном уроки делаю – не видит. Приходит, ест, ложится перед телевизором.
Я пробовала говорить – бесполезно. А если приревнует... встряхнётся. Поймёт, что теряет. Ты же его знаешь – Женька Горелов. Он в девятом 'Б' учился, потом на автобазе, сейчас...
– Я помню Женю, – перебил я.
С Женей Гореловым у нас было три серьёзные стычки в старших классах. Все из-за Инги. Женя считал её своей, а она пошла со мной на последний звонок. После школы мы с ней пару раз встретились – кино, прогулки, глупый короткий роман на месяц. Женя узнал, приезжал в общагу, кричал в коридоре. Через полгода они поженились. Я на свадьбу не пошёл.
– Он тебя до сих пор помнит. Иногда, когда мы поссоримся, говорит: 'Может, зря ты тогда не с ним осталась'.
– Инга... тебе не кажется, что это глупость?
– Не кажется! – голос сорвался почти на крик. – Ты просто напиши. В мессенджере. Коротко: 'Привет, Женя, я тот самый, с кем Инга тебе изменяет. Она тебя больше не любит'. И всё. Дальше я сама.
Я молчал. В котельной что-то клацнуло.
– Я заплачу. Пять тысяч. Прямо сейчас на карту скину.
Пять тысяч. Месяц назад я ставил резину – вышло почти столько же. Я представил, как Женя читает сообщение в гостиной, лёжа перед телевизором. Вскакивает. Бежит к ней, хватает за плечи. А она стоит довольная – заметил.
– Нет.
– Почему?!
– Это враньё. Я не хочу лезть в вашу семью.
– Да какая семья! – она почти кричала. – Семьи нет! Ты не лезешь, ты помогаешь мне её вернуть!
– Инга, прости. Я не буду.
Она замолчала. Дышала часто, с присвистом. Потом сказала глухим голосом:
– Ты просто боишься.
– Может быть.
– Трус.
Бросила трубку.
Я посидел минуту, глядя в телефон. Зашёл в мессенджер, нашёл чат с Ингой, заблокировал. Набрал было дочь – она училась в педагогическом колледже в области, – передумал, сбросил. Поздно уже.
Домой ехал через весь город. Дождь колотил по крыше, дворники у машины скрипели. Я думал об Инге. В школе она была активная, смешливая, рыжеватые волосы в две косы, мальчишки дёргали на переменах.
Женя Горелов ходил тенью – давал ей списывать физику, таскал портфель, лез к каждому, кто на неё смотрел. Уже тогда было понятно, что она от него никуда не денется. Не потому что любит – потому что он настырный, продавит.
Я им не завидовал.
Дома разогрел рис с котлетой, сел перед телевизором. Показывали сериал. Я убавил звук, смотрел на мелькание цифр. Спать не хотелось.
Дочь позвонила через час.
– Пап, ты чего не спишь?
– Да так. Работа.
– Голос уставший. Случилось что?
– Нет. Как учёба?
Она рассказывала про зачёт по возрастной психологии, про практику в детском саду – четырёхлетки кричат, не слушаются. Я слушал и кивал. Мне было спокойно от её голоса.
– Пап, ты точно в порядке?
– Точно. Только знакомая просила о странной услуге. Я отказал.
– Что за услуга?
– Глупость.
– Ну смотри. Если что – звони.
Я выключил телевизор и лёг. За стеной шумел ветер, в окно стучала ветка тополя. Не спал до двух – вспоминал выпускной, нарядное платье Инги, Женю Горелова с букетом роз, который он так и не отдал, потому что она танцевала со мной. Много лет прошло, а сидит в голове – не вытравишь.
Прошёл месяц. Ноябрь тёплый, снег не лёг, ветер гонял мокрую листву. Я работал, ездил к матери – у неё забарахлил холодильник, менял компрессор. О звонке Инги почти забыл.
В пятницу вечером сидел на кухне, чистил картошку. Телефон звякнул. Незнакомый номер.
– Привет. Это опять я.
Инга.
– Ты мой номер заблокировал, – сказала она ровно. – Пришлось симку новую покупать.
– Инга, я же сказал...
– Подожди. – Голос спокойный, будто она выпила успокоительного. – Я просто хочу, чтобы ты знал. Женя ушёл.
Я отложил нож. Картофелина покатилась по столу.
– Когда?
– Вчера. Собрал вещи и ушёл. Сказал, что устал. Что я его извела.
– Инга, мне жаль. Но я здесь при чём?
Она коротко рассмеялась.
– Ты не при чём. Ты же отказался помогать.
– Вот именно.
– Знаешь, что он мне сказал? – она не слушала. – 'Ты мне всю жизнь напоминала, что могла быть с другим. Так иди к своему другому'. Понимаешь? Всю жизнь. Но если бы ты тогда написал...
– Ничего бы не изменилось. Инга, очнись. Ревность не склеивает семью.
– Ты не знаешь! – закричала она. – Ты не знаешь, как мы жили! Может, если бы он испугался, он бы задумался! А теперь всё. Столько лет псу под хвост. И ты мог помочь. Ты просто не захотел.
В трубке слышалось её дыхание – сбивчивое, тяжёлое.
– Ты всегда был такой, – сказала она тише. – Ещё в школе. Вроде и хороший, а чуть что серьёзное – в кусты.
– Инга. Ты просила меня соврать человеку, с которым у меня был конфликт. За деньги. Это не помощь – это подстава. И его, и меня, и тебя.
– Деньги я предложила, чтобы тебе легче было согласиться. Ты же вечно без денег. Лёшка рассказывал – ты у него занимал.
Лёшка – приятель, вместе работали в управляющей компании. Я занимал у него летом на ремонт подвески. Откуда Инга знала Лёшку – понятия не имею. Маленький город.
– Я отдал долг в августе.
– Да плевать мне на твой долг! – она уже не кричала – выла. – Ты не понял! Мне не деньги были нужны, мне муж был нужен! А теперь у меня ни мужа, ни... ничего!
Она плакала, шмыгала носом.
– Инга, послушай. Вы жили плохо. Он тебя не замечал. Разве это изменилось бы от одного сообщения? Ну приревновал бы на неделю. А дальше?
– Дальше мы бы поговорили. По-настоящему. Может, первый раз за десять лет.
– Ты правда в это веришь?
Она не ответила. Вздохнула длинно, с какой-то безнадёжностью.
– Ладно. Прощай.
Бросила трубку. Я посидел, глядя на экран. Незнакомый номер. Заблокировать. Подтверждение.
Я дочистил картошку, поставил вариться. Стоял и смотрел, как закипает вода. Мать моей дочери, когда мы расходились, тоже пыталась меня ревновать.
Устраивала сцены, проверяла телефон, караулила после работы. Не потому что любила – чувствовала, что теряет контроль.
Чем больше я пытался доказать, что никого нет, тем сильнее она злилась. Ревность – она не про любовь. Она про власть.
Женя Горелов, наверное, чувствовал то же самое. Инга годами напоминала ему, что 'могла бы быть с другим'.
Я слил воду, растолок картошку, добавил масла. Сел ужинать. Телефон лежал экраном вниз. Дочь написала днём – можно ли приехать на выходные. Я ответил 'конечно', отправил смайлик. Она любила эти смайлики, хоть ей и восемнадцать.
После ужина вымыл посуду, сел за компьютер – нужно было доделать отчёт по восьмой школе, меняли тепловой узел. Вбивал цифры, сверял смету. Мысли путались.
Я вспомнил, как мы с Ингой сидели в парке летом после выпускного. Она кормила голубей и говорила, что боится будущего. Вдруг повернулась: 'Ты хороший. Ты не такой, как все'. Я тогда не понял. Только потом сообразил: 'не такой' – значит 'не будет на меня давить'. А Женя давил. И она привыкла.
Я закрыл таблицу, не доделав. Пошёл в коридор, проверил замок. В гостиной было темно, свет с кухни падал полосой на старый диван. Квартира досталась мне после развода – я выплатил бывшей жене долю, кредит закрыл два года назад. Дочь выросла, и квартира стала слишком большой для одного.
Я стоял в темноте и думал: а что, если бы я согласился? Написал бы Жене. Они бы поругались, помирились или нет. Но кончилось бы тем же – только с моим участием. Люди, которые просят других участвовать в их играх, всегда находят виноватых.
Лёг в одиннадцатом часу. Завтра суббота, можно проснуться не по будильнику. Засыпая, видел школьный коридор, нарядное платье Инги и Женю Горелова с букетом роз. Он стоял у окна и смотрел на нас, не мигая. Лицо не злое – растерянное. Как у человека, который понял, что проиграл, но ещё не осознал почему.
Утром позвонила дочь – она уже едет. Я встал, умылся, поставил чайник. За окном повалил снег, первый в том году, густой. Тополь во дворе стоял белый, вороны стряхивали пухлые хлопья с веток.
Я налил чаю, сел к окну. Телефон лежал на подоконнике. Зашёл в настройки, нашёл список заблокированных: 'Инга', 'Неизвестный'.
Палец завис над кнопкой 'Разблокировать'. Я выключил экран и отложил телефон.
Снег всё шёл. Я допил чай и пошёл готовить завтрак – дочь любила сырники.