Я вернулась в родительский дом на третий день после похорон деда, когда над болотом уже тянулся тяжелый туман, а деревня на его границе казалась не жилой, а кем-то брошенной на полуслове. Дорога к нашему двору сжималась с каждым шагом; мокрый суглинок лип к сапогам, собаки молчали, и стояла такая тишина, что слышно было, как в камышах шевелится вода. Дом встретил меня холодом, старым дымом и сырой древесиной. В прихожей, рядом с выключенной лампой и потемневшим зеркалом, стоял старый стационарный телефон, который давно должны были отключить. Черный, тяжелый, с мутным пластиком и круглым диском набора, он выглядел так, будто остался здесь не из прошлого, а из чужой ошибки. Дед говорил: линия мертва. С тех пор как пришла новая связь, сюда никто не звонил — да и некому было. Телефон стоял на тумбе, как стоял всегда, и в тот вечер я не придала ему значения. Я вернулась не от смелости, а потому, что после похорон мне было некуда идти, и потому, что нужно было разобрать дедовы вещи, закрыть окна, проверить погреб, снять венки с крыльца. Мне казалось, самое страшное уже случилось.
Первый звонок раздался ночью, когда туман поднялся над болотом так плотно, что заслонил двор. Я проснулась от короткого, резкого дребезга — такого не бывает во сне. Сначала решила, что стучит ветка, но звук повторился, и я поняла: звонит телефон в прихожей. В доме, где давно не должно было быть связи, этот звон прозвучал как удар по зубам. Я долго стояла в коридоре, не решаясь снять трубку, а потом все же подняла ее, потому что звон не прекращался, будто кто-то нарочно ждал ответа. В трубке сначала был только треск — влажный, как будто говорили из-под воды. Потом в шорохе проступили голоса: чужой кашель, женский смешок, скрип табурета, и вдруг — голос бабки Ани, которую хоронили семь лет назад. Она сказала что-то будничное, словно стояла на нашей кухне и звала деда к ужину. А потом на линии возник голос, который я узнала не сразу, потому что его давно никто не слышал всерьез: — Мышка, не ходи завтра к Кузьме. Голос был спокойный, усталый и назвал меня детским прозвищем, которое знали только дед и те, кто жил здесь до моего отъезда. — Если пойдешь, он уже не вернется. Я не успела спросить, кто говорит. Связь оборвалась. Трубка в руке осталась теплой, будто по ней только что дышали.
Утром я все равно пошла к Кузьме. Его дом стоял через два двора от нашего, у тропы к болоту. Дверь была приоткрыта, во дворе не было ни кур, ни дыма из трубы, ни самого Кузьмы. На столе в сенях стояла недопитая кружка чая, возле печи валялись его сапоги, мокрые до колен. В огороде, у плетня, тянулись свежие следы, но у кромки трясины они обрывались, словно кого-то втянул в черный, пахнущий железом мох. Никто не видел, как он ушел. Никто не слышал, чтобы он звал на помощь. К вечеру по деревне уже шептались, что Кузьма пропал в тумане, а на месте следов нашли только холодную воду и борозду, будто по земле тащили пустую телегу. Я вспомнила ночной звонок и впервые почувствовала не просто страх, а липкое, упорное ощущение чужого присутствия. Кто-то был рядом. Кто-то знал, что я подниму трубку.
На следующую ночь телефон зазвонил снова, как только туман пополз с болота на огороды. Звон был настойчивым, почти злым. Я сняла трубку сразу. На этот раз в ней не было ни Кузьминого имени, ни предупреждения. Вместо этого там разговаривали мертвые. Я слышала, как кто-то невидимый спорит о дровах, как женщина сетует на сырость в избе, как дед Матвей смеется своим беззубым смехом, хотя его закопали еще до моего рождения. Голоса перекликались так, будто сидели в темной комнате и не замечали, что их уже нет. Потом из этого многоголосого шороха снова вынырнул тот же голос и сказал: — Мышка, ты не поняла. В деревне осталось мало живых. После каждого звонка их становится меньше. Я тогда еще не поверила. Но через день исчезла тетка Люба, жившая у колодца и первой увидевшая мой приезд. Ее дом был заперт изнутри, в огороде валялась корзина с мокрой картошкой, а на крыльце остались следы босых ног, уходящие в сторону болота. Еще через ночь пропал старик Ефим с окраины, тот, что уверял, будто в тумане слышит шаги по воде. И снова был звонок. И снова голос называл меня детским прозвищем — так, словно мы были знакомы всю жизнь и я обязана была подчиниться. В трубке все чаще слышались обрывки разговоров давно умерших жителей: тихие, обыденные, с ложкой о стакан, со скрипом двери, с шепотом, который не разобрать до конца, но от которого по спине полз холод. Дед говорил, что в тумане у болота можно услышать тех, кто не ушел до конца. Я считала это деревенской болтовней. Теперь уже не была уверена ни в чем.
Я стала замечать, что деревня пустеет не только на вид, но и на звук. Окна гасли раньше обычного. Дворы молчали. Даже ветер, когда туман приходил с болота, будто обходил провода и заборы стороной. Мне казалось, что за мной следят из всех щелей старого дома: из черного зеркала в сенях, из щели под половицей, из темного проема дедовой комнаты. Ночью я просыпалась с ощущением, что в доме есть еще кто-то. Не вор, не зверь, не случайный человек, а нечто, умеющее стоять очень тихо и ждать, пока ты сама выйдешь. Иногда мне чудилось, что у телефона пахнет мокрой глиной, хотя дверь была заперта. Иногда казалось, что трубка шевелится сама по себе. Я несколько раз пыталась обрезать провод, но он был старый и толстый, скрытый в стене, и я не решалась тронуть его до конца. Меня пугала уже не смерть соседей, а то, что каждый новый звонок звучал так, будто кто-то не предсказывает беду, а отмечает выполненное. Словно деревня по списку уходит в пустоту, а я не успеваю вычеркивать имена.
На четвертую ночь я не выдержала и пошла к заброшенной водонапорной башне, которую из-за огородов было видно, если туман не застилал все вокруг. Башня стояла на пригорке, ржавая, с облупленной лестницей и мертвым баком наверху. С детства к ней не подпускали. Дед однажды, еще живой и крепкий, сказал только одно: когда туман поднимается, с башни звонят не люди. Тогда я не поняла, что он имел в виду. Теперь я стояла у ее основания и слышала, как внутри, в пустом железе, дрожит тот же самый телефонный звон. Я не полезла далеко, только открыла тяжелую ржавую дверь и заглянула внутрь. Там было темно и сыро, стены в потеках, лестница скрипела даже от моего дыхания. И все же мне показалось, что внутри уже кто-то был. На площадке над первым пролетом лежала мокрая пыль, словно только что прошли босиком. Я поднялась на несколько ступеней и услышала в темноте не только звон, но и разговоры — сразу несколько, старые, знакомые, мертвые. Одни спорили, кто сегодня должен идти к болоту, другие звали по имени тех, кого давно закопали на кладбище за церковью, третьи тихо повторяли мое детское прозвище, словно проверяли, живая ли я еще. Тогда я испугалась по-настоящему. Не башни. Не тумана. А того, что в этом шепоте было слишком много моего собственного голоса — будто башня не просто передавала звон, а возвращала его назад, из другого времени.
Я вернулась домой на рассвете и долго сидела возле телефона, пока туман снова не пополз к окнам. Звонок раздался ближе к полуночи, но на этот раз он был не резкий, а почти ласковый. Как будто кто-то наконец понял: я не убегу. Я подняла трубку и сначала услышала только свое дыхание. Потом очень тихо, будто из далекой комнаты, зазвучал мой голос. Он был ниже, усталее, сорванный на конце, но это был мой голос. Я узнала в нем ту же манеру тянуть слова, тот же короткий вздох перед фразой, который всегда выдавал меня, когда я лгала. И этот голос сказал: — Наконец-то ты слышишь. Я замерла. Из трубки, перебивая друг друга, снова потянулись голоса мертвых — дед, бабка Аня, Кузьма, те, чьих имен я уже не помнила. Но мой будущий голос говорил отчетливее всех: — Слушай внимательно, Мышка. Деревня уже пустая. Живые здесь лишние. Я звоню тебе оттуда, где остались только туман, башня и те, кто не умеет уйти. Ты еще можешь не стать тем, кто ждет на линии. Только ответь мне честно. И он, или я, или то, что осталось от меня в другом времени, впервые за все годы задал вопрос, которого мне никто не задавал. Ни дед, распоряжавшийся за меня. Ни мать, уехавшая и не вернувшаяся. Ни соседи, которые всегда знали, где я должна быть, но никогда не спрашивали, хочу ли я этого сама. Голос сказал: — Ты хочешь остаться здесь? Я смотрела на темное окно, за которым туман совсем закрыл двор, и понимала, что если не отвечу сейчас, звонки не прекратятся. Они будут возвращаться каждый раз, когда над болотом поднимется белая стена, и в трубке будет шевелиться чье-то дыхание. Я медленно прижала трубку к губам и сказала то, чего от меня, кажется, никто за все годы так и не услышал: — Нет. Я не хочу оставаться.
Сначала мне показалось, что дом ослеп и оглох. Потом звук из трубки оборвался, и в наступившей тишине я услышала, как далеко, у заброшенной водонапорной башни, будто отозвался последний колокол, хотя у башни не было колокола и никогда не было. Телефон в прихожей замолчал. Туман за окном начал редеть, но не ушел совсем. Утром я вышла на крыльцо и увидела, что вокруг деревни стало еще тише, чем прежде: ни одного голоса, ни одного дымка, ни одной живой тени. Только пустые дворы и дорога к болоту, уходящая в молочный свет. А на стекле телефона, когда я проходила мимо, на секунду проступил влажный отпечаток ладони — маленькой, как у меня в детстве. Я не знаю, закрыла ли я тогда дверь на ключ. Не знаю, ушла ли я отсюда или просто еще не успела остаться. Но с той ночи телефон больше не звонил. И каждый раз, когда над болотом поднимался туман, мне казалось, что где-то в глубине деревни, у мертвой башни, кто-то все же продолжает ждать, пока я снова отвечу.