– Сиди дома с внуками, или мы тебя в дом престарелых определим! – Артём стоял посреди кухни, расставив ноги, будто занял позицию. Кристина за его спиной намазывала тост и даже не повернулась.
Я держала в руках кружку. Чай уже остыл. Пальцы побелели на ручке, но голос я не повысила.
Два года я приезжала к ним через весь город. Каждый будний день. Автобус, пересадка, ещё автобус. Сорок минут в одну сторону. Марку тогда было четыре, Варе – годик. Кристина сказала, что увольняется, потому что «детский сад – рассадник болезней». Артём сказал: «Мам, ну ты же на пенсии, чего дома сидеть».
И я согласилась. Потому что внуки. Потому что сын попросил. Потому что так, казалось, правильно.
А причина крика была такая: я попросила один день – среду – оставить себе. Подруга юности позвала на выставку в Третьяковку. Билеты за три месяца куплены.
– Какая Третьяковка? – Артём даже не сел. Стоял надо мной. – У Кристины в среду маникюр и массаж. Кто с детьми будет?
– Один день, – сказала я. – Я два года не пропустила ни одного.
– А я два года кормлю свою семью! И тебе, между прочим, на День рождения десять тысяч переводил! Так что сиди и не выдумывай. Или мы тебя определим в дом престарелых, будешь там в шашки играть.
Кристина хмыкнула. Не повернулась, но хмыкнула. Я услышала.
Десять тысяч на День рождения. Один раз в году. А я провожу с его детьми двести сорок дней в году по четырнадцать часов. И это он считает щедростью.
Что-то внутри сдвинулось. Не сломалось. Именно сдвинулось. Как засов, который тронули, но ещё не открыли.
Я допила холодный чай и сказала:
– Хорошо. Буду сидеть. И в среду тоже.
А на следующее утро купила в канцелярском тетрадь в клетку. Толстую, на девяносто шесть листов. И написала на обложке: «Учёт».
Тридцать лет в школе завучем. Если я чему и научилась – так это вести документацию.
***
Первую неделю я просто записывала время. Приехала – семь ноль пять. Уехала – двадцать один десять. Четырнадцать часов и пять минут. Вторник.
Кристина уходила «по делам» к десяти. Возвращалась к восьми вечера. Иногда к девяти. Я кормила Марка завтраком, собирала в школу, провожала до остановки. Потом возвращалась к Варе. Обед, прогулка, дневной сон, полдник, игры, ужин. Забирала Марка из продлёнки в три.
Двое детей. Четырнадцать часов. Без перерыва.
На второй неделе Кристина оставила на холодильнике список. Магнитиком прижала, розовым, в форме сердечка. Список был напечатан. Не от руки – напечатан.
«Постирать детское бельё (режим "деликатный", 40 градусов). Погладить школьную форму Марка. Пропылесосить детскую. Сварить бульон на завтра».
Я стояла перед холодильником и перечитывала. Напечатан. Она потратила время, чтобы это напечатать.
Я сняла листок и положила рядом с тетрадью. Записала: «Стирка – сорок минут. Глажка – двадцать минут. Уборка – тридцать минут. Бульон – полтора часа. Итого дополнительно: три часа десять минут».
Когда Кристина вернулась вечером – пакеты из торгового центра в обеих руках – я одевала Варю на прогулку перед своим отъездом.
– Всё сделала? – спросила она, не глядя на меня. Глаза в телефоне.
– Записала, – ответила я.
– Что записала?
– Время.
Она подняла взгляд. Секунду смотрела. Потом пожала плечами и ушла разбирать пакеты. Четыре пакета из «Зары». Я не считала – Варя сказала: «Мама, ты четыре пакетика принесла!»
Артём в тот месяц зарабатывал сто восемьдесят тысяч. Сам рассказал, когда хвалился новым телевизором. Семьдесят пять дюймов. Я запомнила, потому что записала.
Кристина не работала. Уже два года. Она «занималась собой» – маникюр, массаж, фитнес. Абонемент в фитнес-клуб – пятнадцать тысяч в месяц, я случайно увидела квитанцию на столе. Пятнадцать тысяч на фитнес, а мне – ни рубля на обеды для её детей.
Один раз она вернулась домой с пакетом из «Золотого яблока». Крем за четыре тысячи, сыворотка за шесть. Я в это время чистила картошку на ужин. Варя сидела на горшке и звала «баба». Марк делал домашнее задание, и я одновременно помогала ему с математикой.
– Эльвира Петровна, – Кристина заглянула на кухню, – вы бульон поставили?
– Поставила.
– А детское постирали?
– Стирается.
Она кивнула и ушла в спальню. Я слышала, как она включила музыку. Что-то лёгкое, латиноамериканское. И стук каблуков – она примеряла новые туфли.
К концу третьей недели в тетради было сорок шесть страниц. Каждый день – строчка: дата, время прихода, время ухода, дополнительные обязанности, расходы из моей пенсии.
Из пенсии я тратила на обеды для внуков. Марк не ест школьную еду – «невкусно». Варя – аллергик, ей нужна особая каша и овощные пюре. Четыреста рублей в день только на продукты. Двадцать рабочих дней в месяц – восемь тысяч. Плюс проезд – два раза в день туда-обратно, сто двадцать рублей. Ещё две тысячи четыреста в месяц.
Моя пенсия – двадцать четыре тысячи. Десять с лишним я оставляла у них.
Кристина ни разу не спросила, на что я покупаю продукты. Артём ни разу не предложил деньги на проезд.
Но я не жаловалась. Я записывала.
Тетрадь лежала на виду. Кристина видела, как я пишу. Один раз спросила:
– Что вы там строчите, Эльвира Петровна?
Она всегда называла меня по имени-отчеству. Два года. Ни разу – «мама».
– Привычка, – сказала я. – Школьная.
Кристина фыркнула и ушла. А Варя подошла, ткнула пальцем в тетрадь и сказала: «Баба, а тут много цифр». Я погладила её по макушке и ответила: «Много, Варенька. Очень много».
***
На пятой неделе Артём позвонил в воскресенье утром. Без четверти восемь.
– Мам, приезжай. Кристина плохо себя чувствует, я на работу. Дети одни.
Воскресенье. Я собиралась в поликлинику – запись к терапевту на девять тридцать. Ждала её три недели.
– У меня запись к врачу, – сказала я.
– Мам, ну перезапишешься. Дети же!
Я перезаписалась. Приехала к девяти. Кристина лежала на диване и смотрела сериал. На экране мелькали субтитры – корейский, красивые актёры. Она была в махровом халате, с кофе и печеньем.
– Я думала, тебе плохо, – сказала я с порога.
– Голова болит, – ответила она, не отрываясь от экрана.
Голова болит. Я отменила врача, к которому записывалась три недели, проехала сорок минут в переполненном автобусе – в воскресенье, мой единственный выходной – потому что у неё голова болит и нужно досмотреть серию.
Через час Кристина встала, оделась и ушла «в аптеку». Вернулась через четыре часа. С пакетом из торгового центра и стаканом латте. Без лекарств.
Я кормила Варю. Варя плевалась кашей и кричала. У Марка температура тридцать семь и два – я заметила, что он вялый, потрогала лоб. Достала из аптечки жаропонижающее. Позвонила Кристине:
– У Марка температура.
– И что? Дайте нурофен. Я занята.
Занята. В торговом центре. А я без медицинского образования решаю, сбивать или подождать. Мой внук, но отвечать-то мне.
Я сняла куртку. Повесила на крючок. И записала в тетрадь: «Воскресенье. Внеплановый вызов. Начало – 9:00. Болезнь ребёнка – дополнительная ответственность».
С этого дня выходных у меня не стало. Совсем.
Артём звонил каждую субботу. Каждое воскресенье. «Мам, мы хотели в кино». «Мам, Кристина к подруге». «Мам, мне на тренировку».
Шестьдесят один день подряд без перерыва. Я посчитала потом. Шестьдесят один день – ни одного утра, которое начиналось бы не с автобуса.
На шестой неделе Артём пригласил домой друзей. Двое коллег с жёнами. Шашлыки на балконе, вино.
Я готовила. Три часа. Салат оливье на десять человек, запечённые овощи, два пирога – с вишней и с капустой. Марк крутился рядом, Варя хныкала, потому что хотела спать и не хотела в кроватку. Продукты я купила по дороге к ним – на свои. Две тысячи триста рублей. Артём не дал денег, не спросил, нужно ли что-то. Как будто еда появляется сама.
Одна из жён зашла на кухню, увидела, как я раскатываю тесто с Варей на руках.
– А вам никто не помогает? – она оглянулась.
– Справляюсь, – ответила я.
Кристина в это время делала укладку в ванной. Потом вышла к гостям в новом платье, села, взяла бокал. За весь вечер ни разу не зашла на кухню.
К семи вечера гости сели за стол. Я накрыла, расставила тарелки, налила всем. И собралась уехать.
– Эльвира Петровна, вы уходите? – спросила одна из жён. – Посидите с нами!
Я уже надевала туфли в коридоре. Артём вышел из кухни с бокалом.
– Мам, подожди. Что ты сегодня приготовила Варе на ужин?
– Кашу с тыквой. Стоит в холодильнике. Разогреть две минуты.
– Какую кашу? Она же от тыквы пятнами покрывается!
Нет. Варя покрывается пятнами от моркови. Не от тыквы. Тыкву она ест с года. Я кормлю её тыквой два года. Он не знает, на что у его дочери аллергия.
– От моркови, – сказала я. – Не от тыквы. Тыкву она ест нормально.
– Мам, я лучше знаю свою дочь!
– Ты не знаешь, на что у неё аллергия, – я сказала это спокойно. При его друзьях. При их жёнах. Все смотрели на нас.
За столом стало тихо. Артём побагровел. Кристина из комнаты крикнула:
– Артём, не спорь с ней, она всегда всё лучше знает!
Я надела туфли. Взяла сумку. И перед выходом обернулась.
– Записала. Готовка на десять человек из моих продуктов. Три часа четырнадцать минут.
Дверь я закрыла тихо. На лестничной площадке остановилась. Очки на цепочке качнулись на груди. Пальцы подрагивали. Но не от обиды. От злости. Чистой, собранной злости, которая тридцать лет помогала мне разбираться с враньём в школьных журналах.
Вечером в автобусе открыла телефон и набрала в поиске: «Стоимость услуг няни Москва 2026». Первая ссылка – сайт агентства. Триста – четыреста рублей в час. За двоих детей – надбавка двадцать процентов. Готовка, уборка, стирка – дополнительно.
Я читала прайс-листы до своей остановки. А потом достала тетрадь и на последней странице написала: «Средняя ставка: 350 руб/час. Двое детей. Без выходных и праздников».
***
На восьмой неделе Кристина объявила, что уезжает к маме в Краснодар. На три недели.
– Там у мамы ремонт, надо помочь, – сказала она, складывая чемодан. Чемодан был новый. С биркой.
Артём позвонил мне в тот же вечер.
– Мам, переезжай к нам на три недели. Я на работе до восьми, детей не с кем оставить.
– Переехать? – переспросила я.
– Ну а что? Комната свободная есть. Привези свои вещи и живи. Так удобнее.
Удобнее. Ему удобнее. Мне – сорок минут на автобусе от моей квартиры, где коты, цветы и тишина. Но ему удобнее.
Я молчала четыре секунды. Он, видимо, решил, что молчание – это согласие.
– Ну вот и отлично. Завтра утром жду. Привези ту кашу, Варя любит.
– Артём, – сказала я. – Приеду завтра. Но не с вещами.
– А с чем?
– Увидишь.
Я положила трубку. Открыла тетрадь. Девяносто три исписанных страницы. Каждый день. Каждый час. Каждая кастрюля бульона, каждая стирка, каждая поездка на продлёнку, каждое воскресенье без отдыха.
Два года назад я бы просто собрала сумку и поехала. Как всегда. Молча. Но человек, которому грозят домом престарелых, – уже не мама «по любви». Это обслуга. А обслуге платят.
Потом села за компьютер. Старенький ноутбук, который Артём списал с работы и отдал мне со словами: «Выбросить жалко, тебе для рецептов сойдёт». На этом ноутбуке «для рецептов» я создала таблицу. Excel. Столбцы: дата, время прибытия, время отъезда, количество часов, дополнительные обязанности, расход продуктов, проезд.
Заполняла три часа. Сверяла с тетрадью каждую строчку.
Восемьсот сорок семь часов. За шестьдесят один день. Четырнадцать часов в сутки – без одного выходного.
Триста пятьдесят рублей в час – средняя ставка няни.
Восемьсот сорок семь умножить на триста пятьдесят.
Двести девяносто шесть тысяч четыреста пятьдесят рублей.
Я смотрела на эту цифру и не моргала. Двести девяносто шесть тысяч. Полторы его зарплаты. За два месяца.
Потом добавила отдельной строкой: продукты для внуков из моей пенсии – двадцать четыре тысяча за два месяца. Проезд – четыре тысячи восемьсот. Итого: триста двадцать пять тысяч двести пятьдесят рублей.
Я распечатала таблицу на двух листах. Формат А4, шрифт четырнадцатый, как в школьных отчётах. Каждая строчка – дата, количество часов, перечень обязанностей, сумма. Внизу – итого. Жирным.
В файлик вложила, прозрачный такой. Как на педсовете.
Утром приехала к Артёму. Он открыл дверь в спортивных штанах, непричёсанный.
– О, мам. Вещи где?
– Вещи дома. А вот это – тебе.
Я протянула файлик. Он взял, посмотрел. Лоб сморщился. Читал медленно – сверху вниз, как по журналу вызовов.
Потом поднял голову.
– Что это?
– Счёт. За восемьсот сорок семь часов работы няней для твоих детей. По рыночным ценам. Двести девяносто шесть тысяч четыреста пятьдесят рублей – за уход. Плюс двадцать восемь тысяч восемьсот за питание и проезд из моей пенсии. Итого – триста двадцать пять тысяч двести пятьдесят.
Артём стоял и держал файлик двумя руками. Рот приоткрылся. Я видела, как он перелистнул страницу и уставился на столбцы чисел.
– Ты серьёзно? – голос у него стал тихий.
– Совершенно серьёзно. Ты сам сказал – дом престарелых. Значит, я для тебя не мать, а обслуживающий персонал. Ну так обслуживающему персоналу платят, Артём.
Он молчал. Пальцы на файлике побелели.
– Это... это шантаж?
– Это калькуляция. Тридцать лет в школе – считать я умею. Если хочешь, проверь. Каждый день расписан. Каждая стирка. Каждый обед. Каждое воскресенье, которое ты у меня забрал.
– Мам, но ты же... ты же бабушка. Бабушки так не делают.
– Бабушки не делают. А обслуживающий персонал – делает. Ты сам выбрал, кто я для тебя, когда крикнул про дом престарелых. Помнишь? При Кристине, которая даже головы не повернула.
Артём швырнул файлик на тумбочку в коридоре.
– Мам, ты вообще нормальная? Это же внуки! Какие деньги за внуков?
– Внуки – да. Но когда ты кричишь «дом престарелых» и выкладываешь списки на холодильник, это уже не «бабушка по любви». Это работа. А за работу платят.
Он стоял, упёршись ладонью в стену. Я видела, как у него дёрнулся кадык – сглотнул.
– Не переезжаешь, значит?
– Не переезжаю. Найми няню. Триста пятьдесят рублей в час. Если повезёт – за триста найдёшь. Могу дать контакты агентства, я посмотрела.
Он ничего не ответил. Я развернулась к двери. Марк стоял в конце коридора в пижаме и смотрел на нас круглыми глазами.
– Бабуля, ты уходишь?
– Я заеду к тебе в субботу, Маркуша. Погуляем в парке. Только ты и я.
– А Варька?
– И Варька.
Марк кивнул и ушёл к себе. Я вышла. На лестничной площадке прислонилась к стене. Руки не дрожали. Первый раз за два месяца руки не дрожали.
В автобусе села у окна. За стеклом мелькали дворы, качели, скамейки, бабки с колясками. Я положила тетрадь в клетку на колени. Девяносто три страницы. Она была тёплая на ощупь.
Дома меня ждал кот Персик и фиалка на подоконнике, которую я не поливала три дня. Я открыла форточку, налила себе горячего чая и выпила до дна. Не торопясь. Никто не звал из соседней комнаты «баба!», никто не хныкал, не требовал кашу.
Тихо было. Так тихо, что я услышала, как тикают часы на стене. Я не слышала их два месяца.
Но вечером позвонила сестра. Артём ей уже рассказал.
***
Сестра – Нонна, старше меня на четыре года – начала с места в карьер.
– Ты что творишь? Артём звонил, весь на нервах! Говорит, мать ему какой-то счёт выставила! За внуков!
Я не стала объяснять. Сказала:
– Нонна, он при жене крикнул мне «дом престарелых». А я два месяца сидела с его детьми без выходных по четырнадцать часов. Из своей пенсии их кормила. Тебе посчитать, сколько это?
Нонна замолчала. Ненадолго.
– Ну и что, что крикнул. Молодой, горячий. А ты – мать! Матери не выставляют детям счета!
– А дети не угрожают матерям домом престарелых. Мы квиты.
– Эля, ты с ума сошла. Люди узнают – засмеют. Бабка, которая деньги за внуков требует.
– Пусть смеются. Только пусть сначала посидят с двумя детьми шестьдесят один день без перерыва. По четырнадцать часов. На свою пенсию. А потом пусть смеются.
– Но это же не чужие дети! Это родные внуки!
– Внуки родные. Но сын решил, что я – бесплатная. Что можно кричать, угрожать и не спрашивать, хочу ли я. Тетрадь у меня осталась, Нонна. Девяносто три страницы. Пусть любой откроет и скажет, что я не права.
Нонна бросила трубку. Я сидела на кухне и гладила Персика. Он мурлыкал. За окном темнело. На подоконнике фиалка выпустила новый бутон – я три дня не замечала, потому что уезжала из дома засветло и возвращалась затемно.
Телефон лежал на столе экраном вверх. Я ждала, что Артём позвонит. Не позвонил.
На следующий день тоже.
И через день.
***
Прошло две недели.
Артём нанял няню. Нонна рассказала – она всё равно с ним общается. Няня берёт пятьдесят пять тысяч в месяц. За одного ребёнка. За двоих – семьдесят. Кристина до сих пор в Краснодаре. Уже не «на ремонт» – просто сидит у мамы.
Артём маме не звонит. Нонне сказал: «Она совсем с ума сошла. Какой нормальный человек выставляет счёт за собственных внуков?»
Нонна передала мне это. Думала, наверное, что я расплачусь и побегу мириться. Но я только кивнула и сказала:
– Семьдесят тысяч в месяц. Это сколько за два месяца? Сто сорок. А я насчитала триста двадцать пять. Потому что без выходных и с готовкой. Пусть сравнит.
А я хожу в бассейн по вторникам и четвергам. Абонемент – три тысячи в месяц. Раньше не могла – не было ни одного свободного утра. Теперь плаваю по сорок минут и сижу в сауне. Колени перестали ныть – впервые за год.
Марку я звоню сама. Каждый вечер перед сном. Он рассказывает про школу. Варя отбирает у него телефон и кричит: «Баба, баба!»
Тетрадь лежит в ящике стола. Девяносто три страницы. Закрытая.
Артём не извинился. Счёт не оплатил. Но и «дом престарелых» больше не произносил.
А я сплю до восьми. Впервые за два года.
Перегнула я с этим счётом? Или пусть наконец узнает, сколько стоит то, что он считал бесплатным?