Не носила я мужу обеды двадцать пять лет, и не нужно было начинать. Я хотела вспомнить прошлое, но разрушила свое настоящее.
И сейчас стою, прижимая отбивные в судке к груди, и слушаю, как другая кормит моего мужа не мясом, а сразу десертом.
Внутри все натягивается жгутом, трещит, но еще не рвется. Не могу это слышать, но и не ухожу.
Узнала ведь голос мужа, сомнений нет, и наш гараж я не перепутала, а этот тоненький, нежный голосок... Да она же девочка совсем, молоденькая, а что творит? Зачем, главное?
Боль вязкой смолой растекается по внутренностям, а я все прижимаю горячий контейнер для еды к груди, что пальцы немеют, не чувствую рук.
Облокачиваюсь о грязную стену гаражного кооператива своим бордовым пальто, и не смею зайти внутрь, просто не могу.
Прикрываю глаза. Не первая она у него, значит? Или «давно» – это он наш брак в двадцать пять лет называет и с моими ногами сравнивает?
По коже бежит противная дрожь, все тело передергивает, в желудке спазм и начинает тошнить. Прижимаю пальцы к виску, перед глазами мутнеет, нарастающая боль охватывает переднюю часть головы, и я почти съезжаю по стене.
Держусь, глубоко дыша. Нужно уйти отсюда, но теперь не могу, ноги не держат.
Стараюсь чаще дышать, но это не помогает.
В ушах шум, отлепляюсь от стены и иду подальше от этого гаражного разврата. Ноги в ботиночках на маленьком каблучке шатаются, словно пьяная я, глаза стеклянные, ничего не вижу из-за застывших слез.
Муж, мой родной человек, мужчина, с которым я родила дочь, построила небольшой бизнес, прожила двадцать пять лет, с которым чувствовала себя как за каменной стеной, предал меня, ударил в спину, огрел по голове так, что словно бутылку вина сама выпила.
Слезы все-таки срываются с ресниц и камушками падают на пальто. Ощущение, что пыльным мешком ударили, отчего рухнул не только мой брак, но и весь мир.
Всего одно событие, мерзкое, подлое, отвратное, а чувство, что нет меня больше, смысла в жизни нет, все перестало иметь значение, накатило безразличие.
Подбегает собака, бросаю мимолетный взгляд и отворачиваюсь. Плевать, какая она, может, и злая, броситься хочет. Мне бы боль внутри чем-то погасить, хоть раной тела, все равно. Раздирает изнутри, хочу расплакаться, но все атрофировалось.
Пес не отстает, виляет хвостом, смотрит на руку мне.
– Ты за этим бежим, что ли? – останавливаюсь. – Да забирай.
Открываю крышку судка, ставлю на землю возле столба в кустах и киваю собаке.
Животное молниеносно начинает глотать отбивную по-королевски, а я отворачиваюсь и устало иду дальше, вон отсюда.
В кармане звенит телефон. Дочь.
– Да, Ника, – беру трубку.
– Мам? Что с голосом? Как дела?
Прокашливаюсь, растягиваю губы в улыбке, чтобы интонация была радостнее и бодрее отвечаю:
– Да, все нормально, телефон на плече держала, неудобно говорить было. Как ты, мое солнышко? Как учеба? Что там твой Ваня?
– Все хорошо, иду с лекций в общежитие. С Ваней вечером встречаемся, в ресторан пригласил, три месяца как вместе, отметить хотим.
– Три месяца – это повод для праздника, конечно, – хочу поддержать дочь, но, кажется, выходит стеб.
– Ну, не двадцать пять лет, как у тебя с папой, но для нас это праздник.
– Зайка, это отличный повод сходить в ресторан. Почему бы и нет, – смягчаю голос и стараюсь придать ему радостных ноток. – Я очень рада, что у вас все хорошо, и ты счастлива.
Говорю это дочери, а у самой сердце заходится и стучит у самого горла. Три месяца – это прекрасно, люди еще влюблены, стараются друг для друга, уступают, летают в облаках.
Не то, что четверть века совместного проживания. Ноги не те, мясо приелось, хочется сразу десерта, да и вообще, соки, видимо, все выжаты и одна дорога – в чужой фруктовый сад.
– Мам, точно все хорошо? Ты какая-то странная. Что делаешь?
Отвожу динамик телефона в сторону, шмыгаю носом, чтобы Ника ничего не услышала и снова сквозь боль улыбаюсь.
– Да вот, тоже захотелось вспомнить молодость. Отцу твоему решила обед отнести. Он, как ушел в гараж утром, я еще спала, так до сих пор там.
– Оу, прям заботливая жена, – смеется Ника, а у меня ее слова лезвием по легким.
Только забота эта никому не сдалась, как оказалось.
– Сама в шоке, – наигранно улыбаюсь в трубку. – Последний раз я так баловала твоего папу, когда тебя еще не было. Он таксовал, а по выходным ремонтировал машину в гараже. А мне скучно, я вкуснях ему наготовлю, принесу, а он такой обалдевший, но видно, что довольный. Вот чего-то вспомнила те времена, захотелось приятно сделать, но зря.
Произношу это вслух, и рыдания подкатывают к горлу. В глазах так дико щиплет, словно огнем обдает. Я останавливаюсь, зажмуриваюсь и изо всех сил закрываю рот рукой. Вероника что-то говорит в трубку, а я ничего не слышу, лишь шум крови, которая заполняется голову.
– Поняла? Это здорово, вот как у вас, – различаю слова дочери. – И как он, обрадовался?
– Угу, – выдавливаю из себя, потому что больше не могу произнести ни слова.
– Ладно, мамуль, я пришла, позвоню завтра. Целую.
– И я целую, – произношу уже шепотом, отключаю вызов и начинаю в голос рыдать.
Путь к гаражам идет через жилые дворы. Нахожу одинокую, отдаленную лавочку, сажусь ко всем спиной и, спрятав лицо в ладонях, позволяю себе выплеснуть наружу все отчаяние, которое, как вулкан вскипело, а выхода не видело.
Сижу, вою в рукав пальто, заглушаю звуки, не хочу внимания посторонних к себе, ни жалости, но сочувствие, ни советов.
В кармане снова играет телефон. Не реагирую. Имею же я право потеряться хоть на часок, быть недоступной, никому не отвечать? Но телефон звонит и звонит.
Принимаю вызов не гладя, и от звука родного голоса перестаю даже плакать.
– Таня, привет, – слышу адское напряжение в голосе мужа. – Ты что у меня в гараже была?
Голос мужа обеспокоенный и в то же время раздраженный.
Испугался, что ли? Наверно Ника позвонила отцу и проболталась.
Молчу, не знаю, что ему сказать. Я сама еще ничего не знаю. Кроме раздирающей боли ничего не понимаю.
– Алло, алло! – зовет Влад.
Руки трясутся, прочищаю горло и, как можно обыденнее, говорю.
– Влад, я не слышу тебя, и телефон сейчас сядет. Потом перезвоню, – кладу трубку и выключаю телефон.
Поднимаю голову к небу, смотрю вдаль, втягиваю носом воздух и встаю.
Не хочу с ним сейчас говорить, не выдержу. И домой не хочу. Нужно отвлечься, проветрить голову.
Все очень серьезно, но сейчас, на эмоциях я не могу адекватно мыслить. Хочется лишь покалечить Влада, сделать так же больно, как он мне. Чтобы мучился, корчился от боли, но это не вернет время назад, не остановит его перед предательством. Он сделал свой выбор, и теперь выбор нужно сделать мне.
Мне сорок пять, у меня взрослая дочь, которая учится в Москве на пятом курсе университета, свой небольшой магазин парфюмерии, дом, муж, семья.
Нет, мужа у меня, как выяснилось, нет, семьи, по-видимому, тоже. Хотя еще час назад я считала себя счастливой и самодостаточной женщиной, а сейчас... Сейчас руки опускаются.
За руль мне нельзя, поэтому как есть иду на остановку и еду в центр города в магазин.
Сегодня воскресенье, для меня выходной, отпущу девочек-продавщиц и закрою магазин сама.
Сажусь на свободное место, ехать недолго, и наблюдаю, как женщина лет пятидесяти пяти тащит на себе сумки с продуктами, опускается на сидение и устало выдыхает.
Бросаю взгляд на правую руку – замужем. Почему сама? Видно, что ездила на рынок за покупками, неужели помочь некому?
Звонит телефон, женщина отвечает.
– Только села в автобус, еду уже... Что значит долго? Очереди везде, выходной... Гриша, подними лучше свою задницу и встреть меня на островке, сумки тяжелые... Да оторвись ты от своего компьютера уже! Дети вечером приедут, мне еще убраться надо и ужин приготовить... Ой, все! Спасибо! Я так долго стоять и ждать не буду. Сама дойду.
Отключает вызов и смотрит в окно, а я вижу, как она сжимает челюсти, видимо, злится или пытается не расплакаться от обиды.
Женщина красивая, видно, что фигура еще недавно была, а сейчас тоска на лице и обреченный взгляд.
Вот и я задумалась. Что этим мужикам надо? Ведь все в семье у них есть: чистый дом, вкусная еда, секс.
Не знаю, как эта женщина, но я ухаживаю за собой, за фигурой слежу. Седина у меня появилась сразу после сорока, прям поперла, но мой парикмахер подобрала краску с пепельным оттенком и на светлых волосах она смотрится стильно, а я благородно.
Не понимаю! Ну вот хоть убейте! Что сложного этому Грише встретить свою жену с сумками? Она же обласкает его потом, слово доброе скажет.
А Влад? Что в нашей семье его так тяготит, что он пошел налево? Что ему во мне не хватает, что решил залезть на молодуху?
На глаза набегают слезы, и я часто-часто моргаю, чтобы не разрыдаться снова.
Чувствовать себя преданной – невыносимо. Меня просто обменяли, как опостылую вещь, и это понимание, как удар ножом в самое сердце.
Захожу в свой магазин, где за стойкой стоит продавщица Леся.
– Здравствуйте, Татьяна Александровна, – Леся вся подбирается при виде меня.
Испугалась. Только чего? Я вроде ее не обижаю. Девочке тридцать лет, одна растит сына трех лет, муж бросил еще беременной.
Застываю взглядом на своей помощнице, и сердце сжимается. Еще одна преданная, обманутая, оставленная на произвол судьбы.
Сколько нас таких женщин, неоцененных, одиноких? Или это я на фоне своей трагедии вижу только несчастных женщин вокруг?
– Привет, Леся, – подхожу к шкафу, снимаю пальто и вешаю на вешалку. – Как у нас дела?
– Все хорошо, продажи в пределах плана, – тушуется девушка, а я не понимаю в чем дело.
– Ладно. Как твой сынок? Кашель прошел?
– Да, спасибо. Все хорошо уже. С бабушкой, мамой моей сегодня. Хочет, чтобы я в лабиринт его сводила, в мегамаркете, который у нас. Пообещала в выходной с ним сходить, а то две недели дома болел, уже с ума сходит.
– Зачем выходной ждать, иди сейчас.
– В смысле сейчас?
– Мне дома скучно стало, – вру я, – решила поработать, а у тебя малыш, ему внимание нужно. Так что беги к сыну, Леся.
– О, Татьяна Александровна, спасибо большое! Он так обрадуется.
– Отец вообще не видится с ним?
– Та, какой? Это же надо деньги тратить, подарок покупать, развлечения оплачивать.
– Тяжело одной, Лесь?
Задумчиво смотрю на девчонку, а самой страшно становится. Она молодая, сынок еще лялька, обязательно встретит достойного мужчину и будет счастлива.
А я?
Смогу ли я одна? Работа и достаток не спасут от одиночества. Ника взрослая, сегодня-завтра свою семью строить будет, а у меня наверно климакс на носу, гормоны попрут, вес.
Кому я буду нужна в этом возрасте? В любовницы я не гожусь, да и не посмею я никогда причинить такую боль женщине, а так, только разведенные мужчины и то, потому что негодяи. Нормальные в этом возрасте дорожат крепкой семьей, берегут ее.
– Тяжело, Татьяна Александровна. В основном, потому что разрываюсь между сыном и работой. Но кроме меня, кто будет семью кормить? Мама на пенсии, да и все чаще болеет.
– Все будет хорошо, – улыбаюсь искренне. – Правда. И на твоей улице будет счастье. Беги к сыну.
– Спасибо еще раз.
– Подожди, Леся, вас разве сегодня не двое должно быть? Ты говорила, что стажерка придет, чтобы, наконец, посменно работать.
Леся стоит, расстроено глазами хлопает и так виновато улыбается.
– Да, она приходила. Просто отпросилась на часик. Ну, мне не привыкать одной работать.
В это время звенит колокольчик над входной дверью, и в магазин вбегает запыхавшаяся девушка.
– Здравствуйте.
Киваю.
– Соня, это Татьяна Александровна, хозяйка магазина, – выдыхает Леся и представляет меня.
– Простите, пожалуйста, я ненадолго выбегала, здесь рядом. Мама попросила съездить в государственную аптеку за лекарством по рецепту. Я только туда и обратно.
По телу проходит озноб, кажется, что начинается землетрясение и шатаются стены. Потому что голос девки и из гаража клеймом отпечатался в памяти.
Чем можно добить женщину, которая только что узнала, что ее муж ей изменяет? Конечно, столкнуть лбами жену и любовницу.
***
Если вам понравилась история, рекомендую почитать книгу, написанную в похожем стиле и жанре:
"Измена в 45. Подняться с колен", Алиса Марсо ❤️
Я читала до утра! Всех Ц.