Горькое восклицание вырвется у Вари уже много позже, в дни войны. И всё время будет она возвращаться к тому, совершенно нелепому, но, увы, всё же случившемуся разрыву. И будет ещё более горькое: «И как мне теперь жить с перебитым хребтом?»
А что же произойдёт?
Будет встреча после возвращения Володи от Богословского, когда Варя увидит перед собой уже не мальчика: «Устименко уже стоял перед ней — высокий, раздавшийся в плечах, поросший тёмной щетиной мужчина в мятом парусиновом плаще, в жёстких сапогах, простоволосый». И будет боль из-за того, что не может она сообщить ему страшное известие о гибели отца, хотя подчас и чуть не проговорится («Твоего папу не ранили, а мой жив»).
А потом начнётся отчуждение. «Варю он видел теперь редко, ей было чуть-чуть совестно его напряжённой внутренней жизни, строгого голоса, недобрых подшучиваний по поводу студии… Не могла же Варя чувствовать себя вечно виноватой в том, что Афанасий Петрович погиб, а Володя, казалось ей, упрекает её тем, что она жива, радуется, смеётся». Нет, это, конечно, не так; просто погрузившийся целиком в своё дело Володя не понимает, что Варвара тоже одинока: после развода родителей она живёт с совершенно чуждой ей семьёй брата и, конечно, любящим её, но абсолютно не понимающим дедом Мефодием.
Не воспринимая Евгения, Володя не раз и не два срывается при встречах с ним. И в какой-то момент он воспринимает Варю как человека из ненавистного ему обывательского мира, не умея и не желая получше присмотреться и не понимая, как тяжело приходится ей.
И в какой-то момент она не выдерживает, сказав, что «он становится нестерпимо тяжёлым человеком — сектантом-самосжигателем». Права ли она? Во многом – бесспорно; беда в том, что сказано это в самый неподходящий момент: «Ведь он пришел к Варе за помощью, за поддержкой, а она оказалась с ними, с его врагами». И «он уже не соображал, что он говорит. Его несло».
И, наверное, обиду Вари легко можно понять: «В общем, я устала от тебя. Прости, очень устала. И от твоих грубостей устала. Кроме того, мне надоели проповедники, среднее образование у меня уже есть, что Волга впадает в Каспийское море — мне известно. А ты, Вовочка, слишком чистенький. Иди своей дорогой, свети другим, сгорай сам, а я пойду своей тропочкой. Будь здоров и расти большой!» Но не случайно автор скажет, что «ей стало себя жалко и так жалко Володю — он просто не понимал, видимо, о чём она говорила».
И будет самое страшное для неё: «"Если обернётся, то всё в нашей жизни будет прекрасно! — с безнадёжным чувством загадала Варвара. — А если нет?" Он не обернулся». И не хватит у неё сил, чтобы ему «объяснить то, чего столько людей не понимают: нельзя ссориться по пустякам, когда уже существует любовь; нельзя обижаться, сердиться! Из-за мелких обид люди теряют друг друга, потом пустяки превращаются в снежную лавину — и с ней уже не справиться человеку!»
Пока ещё это не лавина, хоть и будет она принимать ухаживания Губина и рассказывать о них Володе («Варвара его очень хвалит, утверждает, что он лёгкий человек и не мучитель, как некоторые»). Лавина – это объяснение перед предполагаемым отъездом Володи в Затирухи. Сам он признает: «Это очень горько, и, пожалуй, не было у меня более поганого дня в жизни, но ничего не поделаешь».
Для меня здесь очень интересно одно: Евгений будет выговаривать Володе, что тот собирается ехать, не думая о Варе («В Затирухах нет даже клуба, так ведь?.. И Дома культуры, разумеется, и кружка драматического, и спектаклей») – значит, несмотря ни на что, все думали, что это их «расхождение дорог» - явление преходящее… И у неё обида прорвётся («А он, наверное, и не интересовался! — крикнула Варвара. — Зачем этому великому человеку такие подробности?») И не сможет он, в своём максимализме, простить: «Но ты, ты, Варя, как же ты промолчала?.. Ты потому не ответила своему братцу, что и сама так рассуждаешь в глубине души. А если ты так рассуждаешь, то для чего я тебе?» И не пожелает слушать её, бросившуюся вслед за ним: «Прощай, Варя! Прощай! Если досуг будет — напиши. Я отвечу. А больше нам ни к чему разводить эти панихиды…» «На ходу он спрыгнул с трамвая, пробежал рядом с вагоном несколько шагов и сразу отвернулся. Такой уж он человек — отворачивался даже в тех случаях, когда был неправ».
А после они оба поймут, что друг без друга не могут… И получив письмо от Евгения, Устименко не хочет «думать, что Варвара тоже считает, будто Володя "умнее всех" и во фраке отправляется "в вечерний клуб"». И вечерами он «горько и нежно подолгу думал о Варваре. Кровь горячо била в виски, горело лицо, хотелось позвать: "Варюха!" — вдруг откликнется, вдруг подойдёт, спросит, как бывало: "Чего ты, Володя?" Но никто не подходил».
Почему его оскорбляет полученное от неё письмо, на которое он отвечает тоже оскорблением («Пожалуй, ни разу в своей жизни он не писал так длинно, так жестоко и безапелляционно», «Чёрт знает что это было за письмо»)? Конечно, его больно задевают шуточки, слова о том, как он станет «светилом в какой-нибудь московской клинике, ведь не век же ему ездить по заграницам, все крупные профессора в конце концов возвращаются на родину», - особенно с учётом тех условий, в которых ему приходится работать: «Вы предполагаете, что я напяливаю вечером фрак, да? Так вот почитайте, как я живу!» И появляются горькие и несправедливые обвинения: «Ты предала меня, я не боюсь этого слова, ты могла бы приехать сюда и быть мне верным помощником, в том, пусть невидном, но необходимом деле, которое я делаю. Ты была бы наркотизатором и ассистентом, ты была бы мне женой и товарищем, а теперь ты ждёшь своих дурацких цветов и огней?» Но чувства героев не проходят даже после обмена оскорбительными письмами.
…Он мысленно будет всё время с ней. И прорвутся его чувства в письме, которое он начнёт писать, думая, что заразился чумой: «Когда ты будешь читать эти строчки, меня уже похоронят. Сейчас я немножко ослабел, умирать не хочется, да и глупо, я тебя, Варя, люблю и никогда не переставал любить». И, конечно же, письмо не будет отправлено.
И по пути на Родину, во сне Устименко, она при отъезде вдруг окажется рядом с ним: «Вокруг Володи кони подымали пыль, и всё больше и больше толпилось народу вокруг. Сбоку, на маленьком гривастом коньке, похлопывая его холку своей широкой ладошкой, ехала почему-то Варя, пыльный ветер Кхары трепал её спутанные, мягкие волосы». А Тод-Жин скажет: «Ты кричал русское имя. Ты звал русское имя… Варюха! И ещё ты кричал: "Варька", товарищ доктор. Ты её звал, так, да…»
А потом в письме он будет спрашивать: «Тётка, где Варвара? Если это письмо до тебя дойдёт, то напиши мне сразу же — где рыжая Степанова. Я, как легко догадаться, не собираюсь входить с ней в переписку, мне просто интересно вчуже — где она может быть, эта самая Варвара. И не улыбайся, пожалуйста, всё это кончено навсегда». Последняя фраза – что это, как не попытка убедить самого себя?
И, разумеется, не знает он, что Варвара в это же время пишет свои потрясающие письма, которые мои уважаемые читатели уже назвали гимном любви, - письма, которые так много расскажут нам о Варе, но не дойдут до адресата: «Знаете, почему я Вам пишу так свободно, будущая знаменитость? Потому что никогда не отправлю это письмо, так же как и все другие, написанные Вам, много-много всякого, что было у меня на душе».
И в этих письмах будет понимание: «Ужасные недоразумения в любви, как правило, происходят из этой идиотической, ложной гордости. Разумеется, чувство собственного достоинства, личности обязано существовать, но в той бездне доверия, которое непременно подразумевает настоящая любовь, это пустяки и суета сует. Доверяя мне любовь, ты не имеешь права, идиот паршивый, сомневаться в том, поеду я с тобой к чёрту на рога или не поеду».
И будет и мольба, и осознание тщетности её: «Напишите мне письмо с таким началом: "Варюха, рыжая, понимаешь…" И я приеду к тебе, мой Володечка, моё солнышко, мой мучитель, на любой край света. Мы никогда не будем ссориться и недопонимать друг друга. Мы проживём отлично нашу жизнь. Но не будет от тебя, Володечка, письма».
И будут те нежные слова, которые не сказала она вовремя: «Милый, любимый, дорогой мой человек! Если бы ты знал, как я тоскую без тебя», «Моё солнышко, мой дурачок, обидчивое мое, трудное, несостоявшееся счастье».
Конечно, все помнят пушкинские строки: «А счастье было так возможно, так близко!..» И в какой-то момент покажется, что действительно для героев всё будет кончено.
В финале фильма, о котором мы немало говорили, будет многоточие и только намёк на возможность счастливого соединения. Трилогия закончится совершенно определённо – и мы порадуется за героев (попрошу моих читателей не считать это, как модно сейчас говорить, «спойлером»: я считаю, что в любой хорошей книге важно не «что» произойдёт, а «как»).
Но Варваре и Володе предстоит ещё много трудных дорог…
Если статья понравилась , голосуйте и подписывайтесь на мой канал! Уведомления о новых публикациях вы можете получать, если активизируете "колокольчик" на моём канале
Путеводитель по циклу здесь
Навигатор по всему каналу здесь