Дом Валентины Николаевны стоял на тихой улочке, затенённой старыми тополями. Летом пух летел так, что казалось — снег пошёл. Соседи уважали Валентину Николаевну за доброту и спокойный характер. Она всю жизнь проработала на швейной фабрике, сама подняла дочь Анну и свято верила в справедливость.
Анна пошла в мать — такая же светловолосая, с мягкой улыбкой и огромным запасом терпения. Может, даже слишком огромным. Когда она познакомилась с Сергеем, ей казалось, что она встретила человека надёжного, из тех, кто становится хорошими мужьями.
Сергей был родом из деревни, но в город перебрался давно, освоился. Работал в такси, руки имел золотые — мог починить в доме все, что угодно. Высокий, чернобровый, а улыбался так, что сердце замирало. Сергей красиво ухаживал, говорил правильные слова, а когда родилась первая дочка, Машенька, на руках носил жену, пылинки сдувал. Валентина Николаевна тогда сказала, глядя на счастливую пару:
— Дай-то Бог, дочка. Дай-то Бог.
Анна верила. Как не верить, когда муж работает, деньги в дом несёт, с ребёнком возится? Когда Сергей предложил продать его старую развалюху и купить хорошую машину, чтобы в такси гонять, Анна поддержала. Машину взяли в кредит — большую, серебристую, с просторным салоном. Сергей гладил руль и шутил:
— Вот она, кормилица наша. Теперь заживём!
И поначалу, действительно, зажили. А потом… Сергей стал задерживаться после смен. Сначала на полчаса, потом на час. От него пахло не только табаком и бензином, но и чем-то ещё — сладковатым, приторным. Анна спрашивала, но муж только отмахивался: мол, пассажиры всякие, один подвыпивший сел — весь салон провонял. Анна хотела верить и верила. Потом родилась вторая дочка, Катя. Сергей приехал в роддом с цветами, поцеловал жену, взял свёрток на руки, и в глазах его стояли слёзы.
— Две дочки, — прошептал он. — Счастье-то какое, Ань.
Счастье длилось недолго. Месяц, может, полтора. А потом словно кто-то повернул выключатель.
Сергей начал возвращаться домой пьяный. Сначала стыдливо, бочком, проскальзывал в ванную, долго плескал водой в лицо. Анна молчала, думала — устаёт мужик, нервы, работа тяжёлая. С кем не бывает. Она накрывала на стол, пододвигала тарелку с ужином, спрашивала, как прошёл день. Сергей бурчал что-то невнятное и уходил спать.
— Ты бы поговорила с ним, — как-то вечером сказала Валентина Николаевна, когда Сергей в очередной раз ушёл в спальню, не поужинав.
— О чём, мам?
— О том, что так нельзя. У него две дочери. Он должен понимать.
Анна попыталась поговорить, но Сергея это только разозлило:
— Ты меня не учи, — сказал он резко, и в голосе прорезалось что-то новое, жёсткое. — Я в доме хозяин. Что хочу, то и делаю.
— Серёж, но это дом мамы вообще-то...
— Вот именно! — он стукнул кулаком по столу так. — Все вы мне тычете — мамин дом, мамин дом. А я кто? Приживалка? Я мужик, поняла? Хозяин!
Анна тогда впервые по-настоящему испугалась того, что увидела в глазах мужа. Там не было злости. Там была пустота, залитая мутной водой.
Потом всё покатилось быстро, как телега с горки.
Сергей стал пить каждый день. Иногда понемногу, но чаще — до отключки. Работа в такси накрылась медным тазом: какой пассажир сядет к водителю, если в салоне пахнет перегаром? Клиенты жаловались, диспетчер перестал давать заказы. Сергей теперь сидел дома или уходил в гараж к каким-то мутным приятелям. Анна плакала по ночам, уткнувшись в подушку, чтобы не разбудить девочек. Валентина Николаевна ходила с каменным лицом и всё чаще молчала. Молчание это было хуже любого крика.
Однажды вечером, когда Сергей ввалился в дом особенно пьяный и начал орать на тёщу, что она «не так картошку пожарила», Валентина Николаевна тихо сказала дочери:
— Всё, Аня. Хватит. Или он, или мы.
— Мам, ну как же... У него просто сложный период. Он работу потерял. Ему тяжело...
— Ему тяжело? — голос старухи дрогнул. — А тебе легко? Девчонкам нашим легко? Ты посмотри на Машу — она вздрагивает, когда отец мимо проходит. Оно тебе надо?
Анна молчала, и слёзы катились по щекам.
Сергей, услышав про «период», ворвался на кухню.
— Чего шепчетесь, бабы? Против мужика заговор? Анька, иди сюда. Что ты слушаешь всякую ерунду? Теща тебе в уши льет, семью нашу разбить хочет. Неужели не понимаешь? Ты жена мне или кто?
— Жена, — тихо сказала Анна.
— Ну вот и слушай мужа. А ты, — он ткнул пальцем в тёщу, — не лезь в нашу семью. Поняла? Я в этом доме главный. Захочу — музыку включу, захочу — друзей позову. Твоё дело — на стол накрыть и рот закрыть.
Валентина Николаевна медленно встала, одёрнула передник и посмотрела на зятя долгим, тяжёлым взглядом.
— Знаешь, Серёжа, — сказала она спокойно, — за тридцать лет работы на фабрике, я мужиков всяких видала. И работяг, и пьяниц, и начальников. И вот что я тебе скажу: главный в доме тот, кто созидает. А ты пока только разрушаешь. Причем, не только дом и семью, но и самого себя.
Сергей побагровел, замахнулся — но Валентина Николаевна даже не шелохнулась. И он опустил руку, потому что в глазах тещи было что-то такое, чего он, при всём своём деревенском гоноре, испугался.
В ту ночь Анна почти не спала. Она лежала и думала — в который раз — что делать. Жить так больше нельзя. Девочки подрастают, всё понимают. Маша, старшая, как-то спросила: «Мам, а почему у нас папаююю такой? Он нас не любит?». Анна тогда обняла её крепко-крепко и сказала: «Любит, просто он болеет». Но сама уже не верила в то, что эта болезнь лечится.
Утром она набрала номер. Трубку взяла Ольга — сестра Сергея, которая давно уже жила в Европе, где-то в Чехии, работала на заводе. Анна рассказывала, захлёбываясь словами, плача, просила совета. Ольга слушала молча, а потом сказала:
— Мы с братом Лёшей думали уже. Давай попробуем его лечить. Я денег пришлю, вы отвезёте. Может, за ум возьмётся.
Деньги пришли быстро. Сергей, протрезвев после очередного загула, сидел на кухне с трясущимися руками и тупо смотрел в стену. Когда Анна сказала про клинику, он неожиданно согласился.
— Ладно, — буркнул он. — Попробую. Только дайте поесть сначала.
Анна собрала ему сумку, положила чистые вещи, бритву, домашних котлет в контейнере. Сергей уехал. Анна, мать и девочки выдохнули.
Две недели в доме стояла тишина. Девочки оттаяли, стали смеяться громче, играть в куклы в своей комнате без оглядки на дверь. Анна даже начала улыбаться по утрам, и морщинка между бровей, появившаяся за последний год, почти разгладилась.
Ольга звонила из Чехии, спрашивала:
— Ну как там брат?
— В клинике, — отвечала Анна. — Спасибо тебе, Оль.
— Да ладно, свои люди. Может, одумается.
Через две недели Сергей вернулся. Трезвый, подтянутый, с виноватой улыбкой. Анна встретила его на пороге и впервые за долгое время увидела того Сергея, в которого когда-то влюбилась. Он обнял её крепко, прошептал: «Прости». Привёз девочкам по шоколадке. Валентина Николаевна смотрела на эту сцену молча, но в глазах её теплилась осторожная надежда.
— Я всё понял, Ань, — говорил Сергей вечером. — Я исправлюсь. Вот увидишь.
Месяц он держался. Целый месяц! На работу устроился — правда, уже не в такси, а грузчиком на склад, но всё равно деньги в дом пошли. По вечерам играл с дочками, перестал хамить жене и теще. Жизнь словно разворачивалась к свету, как подсолнух к солнцу.
А потом случился срыв.
Как-то вечером Сергей не пришёл домой. Анна прождала до полуночи, до часу, до двух. Она знала, просто знала, чувствовала — началось. В три ночи хлопнула дверь. Вошёл Сергей — мутный, качающийся, с разбитой губой. От него несло так, что хоть топор вешай.
— Серёжа... — только и выдохнула Анна.
— А чего ты ждала? — он ухмыльнулся. — Святого? Не дождёшься. Я такой, какой есть.
Оказалось, он встретил старых приятелей из гаража. Ну и — слово за слово, стопка за стопкой. Всё лечение, все старания Ольги, все слёзы Анны — коту под хвост.
Утром Анна вышла на кухню и увидела мать. Валентина Николаевна сидела за столом, сложив руки, и смотрела в одну точку.
— Всё, Аня, — сказала она без выражения. — Или он уходит, или я ухожу. Я больше не позволю ему здесь хозяйничать. Не позволю девочек мучить. Хватит.
Анна стояла и молчала. Нечего было сказать. Она поняла: на этот раз мать не шутит. И поняла ещё кое-что страшное: мать права.
Вечером Анна решила серьезно поговорить с мужем. Сергей был трезв, хмур, смотрел исподлобья. Она говорила тихо, медленно, словно каждое слово давалось с кровью.
— Серёжа, я подаю на развод.
Он усмехнулся.
— Да валяй. Думаешь, я заплачу?
— Я не думаю. Я просто устала. Дети устали. Ты не хочешь лечиться — это твой выбор. Но мы не обязаны тонуть вместе с тобой.
— Дети? — он хмыкнул. — Это и мои дети тоже. Захочу — отберу.
— Ты в суде-то хоть раз появись трезвым, — негромко сказала Валентина Николаевна из своего угла. — Тогда и поговорим про «отберу».
Сергей вскочил, заорал, обозвал тёщу старой ведьмой, жену — предательницей, швырнул чашку об пол. Девочки в своей комнате заплакали, Маша забилась в угол кровати, прижимая к себе испуганную сестрёнку. Анна стояла бледная, но не отступала. В ней словно что-то перегорело. Окончательно и бесповоротно.
Развод оформили быстро. Сергей на суд явился, к удивлению Анны, почти трезвым, но с гонором. Процедил сквозь зубы, что «согласен», что «посмотрим как она без мужа. Сама приползет». Детей не требовал — и на том спасибо. Да и зачем они ему? Машину, серебристую «кормилицу», Анна не стала отсуживать. Сил не было. Она просто поставила точку и сказала ему на прощание, глядя прямо в глаза:
— Когда бросишь пить и станешь человеком — увидишь дочек. Захочешь помогать — поможешь. А пока — не приходи. Не пугай их.
Сергей ничего не ответил. Загрузил свои нехитрые пожитки в серебристую машину, хлопнул дверцей и уехал. Навсегда — как оказалось позже.
В городе он больше не задержался. Поехал в деревню, в старый родительский дом, который стоял пустой уже лет семь — с тех пор, как умерли родители. Дом был добротный, но без хозяйского глаза захирел. Краска облупилась, крыльцо покосилось, в палисаднике буйно росла крапива. Сергей зашёл внутрь, постоял на пороге, вдохнул затхлый воздух и сплюнул.
— Ну, здравствуй, родина, — сказал он вслух и усмехнулся.
Первое время он ещё пытался делать вид, что жизнь продолжается. Завёл кур, чтобы было чем питаться. Даже огород вскопал по старой памяти. Но бутылка тянула сильнее. Сначала он выпивал вечером, «для аппетита». Потом и днём, «для тонуса». А потом уже не считал — пил, когда было и сколько было. Деньги утекали как вода. Сбережения, оставшиеся от городской жизни, таяли на глазах. Сергей продавал то, что можно продать: старый телевизор, инструменты, какую-то мелочёвку. Машина стояла во дворе, покрываясь пылью и птичьим помётом — ездить на ней было некуда и незачем.
Соседи по деревне смотрели на нового жильца с опаской и жалостью. Жалость — она хуже всего. Сергей чувствовал её кожей и оттого злился ещё больше. Иногда он выходил на крыльцо, смотрел мутным взглядом на пустую улицу и кричал что-то невнятное — то ли песню, то ли ругательство. Собаки лаяли в ответ, но вскоре привыкли и перестали обращать внимание.
В редкие минуты просветления Сергей вспоминал дочек. Машу и Катю. Маленькие, светленькие, с бантиками. Он доставал иногда из кармана телефон, долго листал фотографии дочек, Анны, хмурился, вспоминая прошлую жизнь, когда он еще работал в такси и все было хорошо. Потом прятал обратно в карман и тянулся к бутылке. Воспоминания жгли, а спиртное притупляло жжение. Это был его способ лечиться.
Анна ничего о нём не знала и знать не хотела. Она не подавала на алименты — слишком хорошо понимала, что с пьяного взять нечего. Она просто вычеркнула Сергея из жизни, как вычёркивают ошибку из ведомости. Девочки спрашивали иногда про папу, но Анна отвечала уклончиво: «Он далеко, он болеет». И переводила разговор на другое.
Ольга звонила Анне изредка. Спрашивала, не слышно ли чего о брате. Анна отвечала сухо: «Не знаю, не интересуюсь». Ольга вздыхала в трубку, но не настаивала.
Алексей, младший брат, жил своей жизнью в другом городе, работал парикмахером в модном барбершопе, стриг богатых клиентов и считал, что Сергей сам виноват. Когда Ольга в разговоре упоминала, что «надо бы Серегу проведать», Алексей морщился и отвечал:
— А чего его проведывать? Он сам свою жизнь прос..ал. Не маленький.
Так и жили — каждый своей жизнью. Анна с девочками и Валентиной Николаевной в городе, Ольга в Европе, Алексей в областном центре, а Сергей — в пустом деревенском доме, где по ночам выли сквозняки, а на столе вечно стояла початая бутылка.
Время шло, и с каждым месяцем шансов на то, что Сергей выкарабкается, становилось всё меньше. Деревня засасывала его, как болото. Мужики по соседству, такие же пьющие и неприкаянные, находили в нём собутыльника. Вместе они сидели на покосившемся крыльце, курили дешёвые сигареты и рассуждали о жизни. Жизнь, по их общему мнению, была несправедлива, бабы — стер..ы, а жизнь — предательница. Сергей с жаром поддерживал этот разговор, находя в нём оправдание собственной слабости.
— А чего я? — говорил он, размахивая рукой. — Я работал как вол! Всё для семьи! А они меня вышвырнули, как пса шелудивого.
— Бабы, — поддакивал сосед Михалыч, старый пьяница с красным носом. — Им только деньги нужны.
— Именно! — кивал Сергей и опрокидывал очередную стопку.
О том, что он сам промотал работу, сам довёл жену до развода, сам отказался от дочерей — об этом не говорили. Правда была слишком горькой, а стопка — слишком сладкой, чтобы мешать одно с другим.
Так прошёл год. Потом второй. Потом третий.
Сергей опускался всё ниже. Уже и куры перевелись — то ли лиса утащила, то ли он сам продал. Огород зарос бурьяном. Машина стояла грязная, пыльная. Сам Сергей оброс, глаза ввалились, руки тряслись так, что он с трудом подносил стакан ко рту. Соседи уже не заходили — Михалыч умер ещё прошлой зимой, другие предпочитали обходить дом Сергея стороной. Мало ли что у пьяного на уме.
Иногда, очень редко, Сергею снились дочки. Во сне они были маленькими, такими, как на старой фотографии. Они смеялись и бежали к нему, а он стоял и не мог пошевелиться. Просыпаясь в холодном поту, Сергей долго сидел на кровати, глядя в темноту, а потом снова наливал.
Вот так всё и катилось к своему неизбежному, горькому финалу.
Однажды вечером, когда за окнами гудел ноябрьский ветер и дождь хлестал по крыше, Сергей сидел на кухне в полном одиночестве. В доме было холодно — дрова кончились, а идти за новыми было лень. На столе горела свеча (электричество отключили за неуплату), стояла бутылка и лежала пачка дешёвых сигарет. Сергей курил одну за одной, стряхивая пепел прямо на пол, и думал. Думать было тяжело, мысли ворочались медленно. Он вспомнил Анну, Валентину Николаевну, городской дом. Как он там орал, что он хозяин. Хозяин... Сейчас он был хозяином только этого разваливающегося дома, где даже мыши разбежались.
— А и ч…рт с ним, — сказал Сергей вслух и затушил окурок о подошву.
Он налил, выпил залпом и лёг на продавленный диван. В голове шумело, перед глазами плыли круги. Он закрыл глаза и провалился в тяжёлое, липкое забытьё.
Сигарета, которую он, как ему казалось, затушил, ещё тлела. Она скатилась с подлокотника дивана и упала на ворох грязной одежды, что валялась на полу. Дым медленно пополз по комнате, густой и удушливый. Сергей спал и не чувствовал ничего. Ему снились дочки — они стояли на другом берегу реки и махали ему руками. Он хотел крикнуть, но не мог — дым забивал горло...
Утром сосед Иван Егорыч, проходя мимо, заметил, что из окон Сергеева дома валит подозрительный дымок. Подошёл ближе, окликнул — никто не ответил. Толкнул дверь — заперто изнутри. Тогда Иван Егорыч, мужик ещё крепкий, высадил плечом раму окна. Из окна вывалилось плотное облако дыма и ещё чего-то тяжёлого, сладковатого. Только через полчаса удалось зайти в дом, когда клубы дыма окончательно рассеялись. Сергей лежал на диване, неестественно бледный, с открытыми глазами, уставленными в потолок.
— Господи помилуй, — прошептал Иван Егорыч и перекрестился.
Через час в деревне уже знали все. Ещё через час Иван Егорыч, порывшись в старой записной книжке покойного, нашёл номер телефона, нацарапанный на клочке бумаги. «Алексей, брат». Набрал дрожащими пальцами.
В далёком областном центре у Алексея зазвонил телефон. Он стоял в барбершопе, намыливал клиенту щёки и чертыхнулся про себя, услышав трель. Снял трубку левой рукой, прижал плечом к уху.
— Алло.
— Алексей? Это из деревни звонят. Иван Егорыч. Квакиных помнишь? Беда у нас… у вас, в смысле…
Алексей слушал, и лицо его медленно каменело. Клиент на кресле затих, почуяв неладное.
— Понял, — коротко сказал Алексей. — Понял. Еду.
Он отложил телефон, медленно вытер руки полотенцем и посмотрел в зеркало. Из зеркала на него глядел успешный, хорошо одетый мужчина с идеальной стрижкой. Только в глазах что-то мелькнуло — не боль, не печаль, а что-то совсем другое.
— Шеф, я на пару дней отъеду, — сказал он директору. — По семейным делам.
А уже через полчаса, сидя в машине по пути домой, он набрал другой номер.
— Оля? — сказал он, когда сестра взяла трубку где-то там, в своей Чехии. — Слушай. Серёга умер.
В трубке повисла тишина, а потом раздался сдавленный всхлип.
— Как? — прошептала Ольга. — Как это случилось?
— Несчастный случай. Пожар. Задохнулся... Ты это, Оль. Деньги на похороны нужны. Я тут... у меня сейчас туго немного.
— Я пришлю, — быстро сказала Ольга. — Конечно, пришлю. Ты там... ты организуй всё по-человечески. Всё-таки брат.
— Само собой, — сказал Алексей и отключился.
В голове его крутились уже совсем другие мысли. Дом в деревне… не сгорел, вроде. Егорыч сказал – цел. Машина Сергея и самое главное — земельный пай, что дед когда-то отписал любимому внуку Сергею в обход остальных. Алексей помнил об этом с детства и всегда считал, что это было чер…овски несправедливо.
Теперь несправедливость можно было исправить…