Осенняя ярмарка где-нибудь в Тульской губернии. 1803 год. Пахнет мокрой соломой и дёгтем, гудит толпа, мужики торгуют лошадьми, бабы прицениваются к тканям. А чуть поодаль, на деревянном помосте, стоит девочка лет пятнадцати. Босая, в застиранной холщовой рубахе, с русой косой через плечо. Пальцы мнут край подола, глаза опущены к земле.
Её продают. Отдельно от матери и братьев, которых она видела в последний раз вчера утром.
И это не сцена из фильма. Это обычный будний день Российской империи.
Я долго не решалась браться за эту тему. Она горькая, тяжёлая, от неё хочется отвернуться. Но когда в архивных подшивках «Московских ведомостей» мне попались объявления, где людей продавали через запятую с мебелью и собаками, я поняла: молчать нельзя. Давайте вместе откроем эту страницу нашей истории. Не для того чтобы осудить, а чтобы понять и запомнить.
Чтобы разобраться, почему девушек продавали отдельно от родных, нужно вспомнить одну простую вещь. Крепостные для помещика были не людьми. Они считались имуществом, «крещёной собственностью», как горько шутили современники. Корова, телега, серебряный подсвечник и дворовая девка стояли в одном ряду. И распоряжаться этим «имуществом» хозяин мог как ему заблагорассудится.
Молодая здоровая девушка стоила дороже, чем целая семья с детьми и стариками. Покупателю нужна была горничная, кухарка или швея. А зачем ему её мать с больной спиной? Зачем брат-подросток, которого ещё кормить пять лет? Экономический расчёт был жестоким и безжалостно простым.
Помещику, который продавал, тоже было выгоднее торговать «поштучно». Семью целиком можно отдать за 40 рублей. А если дочь продать отдельно за 30, оставив остальных работать на поле? Арифметика решала всё.
Были и другие причины, о которых в приличном обществе предпочитали молчать. Девушек покупали для развлечений. Для домашних «гаремов», существование которых все знали, но делали вид, что не замечают. Богатый барин мог просто отобрать у крестьянина дочь, потому что захотел. Продать, подарить приятелю на именины, обменять на борзого щенка. Или проиграть в карты. Да, вы правильно прочитали. Людей проигрывали в карты за ломберным столом, между бокалом вина и анекдотом.
Почему именно молодых девушек? Потому что на них был спрос. Старуха никому не интересна. Мужик ценился, если был кузнецом или плотником. Но молодая девка с ловкими руками, покладистым нравом и миловидным лицом: за неё покупатели находились всегда.
Сколько же стоила человеческая жизнь?
Цены менялись от десятилетия к десятилетию, от губернии к губернии. Но кое-какие цифры сохранились в архивах, и они многое говорят о том времени. В середине XVIII века простая дворовая девка (именно так писали в документах, без всякого стеснения) обходилась покупателю в 5–30 рублей, то есть на наши деньги 50-300тыс. рублей. Для сравнения: хорошая рабочая лошадь стоила около 15 рублей. Вдумайтесь. Человек мог стоить дешевле лошади.
Если девушка владела ремеслом, цена росла. Швея, кружевница, опытная повариха, умелая прачка: за таких просили 50, 80, а то и 100 рублей. Грамотная девушка, способная читать и писать по-русски и по-французски, ценилась ещё выше.
Особую категорию составляли девушки с музыкальным образованием. Помещики, содержавшие домашние театры и оркестры, не скупились. Крепостная актриса, певица или танцовщица могла обойтись в 200–500 рублей. А за выдающийся талант платили и больше. Это были огромные деньги, сопоставимые с годовым доходом мелкого помещика.
А вот что поразило меня больше всего. Внешность тоже шла в расчёт. В объявлениях прямо указывали: «девка лицом бела, собой видна, нрава тихого». Красота поднимала цену. И все прекрасно понимали, зачем покупатель ищет «лицом белую» девушку. Но вслух об этом, разумеется, не говорили.
В подшивке «Санкт-Петербургских ведомостей» за 1797 год мне встретилось объявление, от которого стало не по себе. «Продаётся девка 18 лет, хорошего поведения, умеет шить и гладить, также продаются три стула, комод орехового дерева и зеркало». Человек через запятую с комодом. Не по ошибке наборщика, не в качестве исключения. Это была норма. Такие объявления печатали десятками в каждом номере.
В другом выпуске той же газеты: «Продаётся малый 15 лет, годный ко всякой работе, и девка 17 лет, здоровая. Тут же дойная корова». Мальчик, девочка и корова одним лотом. У меня до сих пор нет слов, когда я перечитываю эти строки.
Как выглядел сам процесс продажи?
Никакого суда, никакого нотариуса в привычном нам понимании. Помещик просто составлял купчую крепость. Так назывался документ, в котором указывали имя проданной «души», возраст, цену и имя нового владельца. Иногда добавляли особые приметы: рост, цвет волос, родинки, шрамы. Точно так же описывали породистую лошадь или собаку.
На крупных ярмарках для торговли людьми отводили отдельные ряды. Покупатель мог осмотреть «товар», заставить девушку показать руки, проверить зубы, заглянуть в глаза. Как на конной ярмарке. Девушки стояли молча, потому что любое слово, любой протест мог обернуться плетьми. А плети висели тут же, на стене, для порядка.
Бывало и проще. Помещик отправлял приказчика в соседнее имение с запиской: «Продаю девку Марфу, 16 лет, здоровую. Цена 25 рублей ассигнациями». Приказчик привозил деньги и забирал девушку. Без прощания, без объяснений. Мать узнавала, что дочь продана, когда всё уже было кончено.
Возможно, вы сейчас думаете: неужели никто не протестовал? Неужели во всей огромной стране не нашлось ни одного голоса против?
Находились. Александр Радищев написал «Путешествие из Петербурга в Москву», где описал ужасы крепостничества. За эту книгу его приговорили к смертной казни, потом заменили десятилетней ссылкой в Сибирь. Екатерина II назвала его «бунтовщиком хуже Пугачёва». Вот какова была цена правды.
А крестьяне? Они бежали. Прятали дочерей у родственников в дальних деревнях. Молились перед образами, чтобы барин передумал. И подчинялись, когда молитвы не помогали, потому что другого выхода не было. Сопротивление каралось плетьми, кандалами, ссылкой на каторгу. Из-за одного непокорного страдала вся семья.
Вот история, которая не даёт мне покоя.
В 1760-х годах помещица Дарья Салтыкова, вошедшая в народную память как Салтычиха, замучила больше сотни крепостных. Жертвами были молодые женщины и девушки. Она покупала их, отбирала у семей, привозила в имение Троицкое под Москвой. А потом убивала за мельчайшие провинности.
Одну девушку забила насмерть за плохо вымытые полы. Другую обварила кипятком. Третью выставила раздетой на мороз и велела поливать холодной водой, пока та не перестала дышать. Подробности настолько чудовищны, что их тяжело пересказывать. Но замалчивать ещё хуже.
Крестьяне писали жалобы. Более двадцати прошений за несколько лет. Их не слышали. Салтыкова принадлежала к старинному дворянскому роду, а крепостные по закону не имели права жаловаться на хозяев. Каждое такое прошение могло обернуться наказанием для самого жалобщика.
Только когда двое отчаянных мужиков, Савелий Мартынов и Ермолай Ильин, сумели передать челобитную лично Екатерине II, началось расследование. Шесть лет тянулось следствие. Салтыкову лишили дворянства и заточили в подземную камеру Ивановского монастыря, где она провела больше тридцати лет. Но сто с лишним погибших это уже не вернуло.
А их семьи? Матери, у которых забрали дочерей. Отцы, не сумевшие защитить. Они продолжали жить, работать, молчать. Потому что выбора у них не было.
Есть и другая история. На первый взгляд светлая.
Прасковья Ковалёва, дочь простого крепостного кузнеца графов Шереметевых. Девочку заметили в раннем детстве, забрали из семьи и определили в барский дом для обучения. Она оказалась невероятно одарённой: пела так, что слушатели замирали и забывали дышать. Ей дали сценическое имя Жемчугова, и она стала звездой крепостного театра в Кусково.
Граф Николай Петрович Шереметев влюбился в свою крепостную актрису. Это был скандал невиданного масштаба. Один из богатейших дворян России и крепостная девка. Свет был в ужасе.
Шереметев дал Прасковье вольную и тайно обвенчался с ней, получив особое разрешение от императора. Она родила сына. И умерла через три недели после родов от туберкулёза. Ей было 34 года.
Граф до конца своих дней оплакивал жену. Построил в её память Странноприимный дом в Москве, который стоит до сих пор: это нынешний НИИ имени Склифосовского. Красивая история любви?
На первый взгляд, да. Но давайте вспомним, с чего она началась. Маленькую девочку просто забрали у отца. Не спрашивая его согласия. Не спрашивая её. Потому что имели полное законное право. И если бы граф не влюбился, Прасковья до последнего вздоха оставалась бы чужой собственностью.
Государство время от времени пыталось хоть как-то ограничить торговлю людьми.
Пётр I в 1721 году написал в указе: «Продажу людей пресечь, а ежели невозможно, то хотя бы не врозь их продавать, как скот, чего во всём свете не водится». Очень интересная формулировка: «ежели невозможно». Царь-реформатор, перестроивший всю страну, понимал: эту систему не сломать одним росчерком пера. И его указ так и остался на бумаге.
Павел I запретил продавать крепостных без земли на публичных торгах. Запрет действовал от случая к случаю.
Николай I в 1833 году подписал закон, запрещавший разлучать семьи при продаже. Звучит по-человечески. Но помещики мгновенно нашли обходной путь: хватало записать девушку «сиротой» или «не состоящей в семейственном союзе». Кто станет проверять? Уездный чиновник, который сам берёт взятки у этих же помещиков?
По-настоящему всё изменилось только 19 февраля 1861 года. Александр II подписал манифест об отмене крепостного права. Больше двадцати миллионов человек перестали быть чьей-то собственностью. Формально.
На деле бывшие крепостные ещё десятилетиями оставались зависимыми. Земли не хватало, денег на выкупные платежи не было, прежние хозяева по-прежнему диктовали условия. Но одно изменилось навсегда: человека перестали продавать через запятую с комодом.
Когда я работала над этим текстом, меня не покидало одно чувство. Не гнев и не возмущение. Скорее оцепенение. Вот передо мной пожелтевшая газетная страница, напечатанная больше двухсот лет назад. Строчка: «Продаётся девка молодая, здоровая». И через запятую: «канделябр, три стула». Человек и мебель в одном перечне. Как будто вещи одного порядка.
Мне трудно это принять, хотя прошло больше полутора веков. Представьте, каково было матери, когда дочь уводили со двора незнакомые люди. Она знала: скорее всего, больше никогда её не увидит. Адресов не оставляли, а писать письма крепостные не умели. Оборванная нить, разорванная навсегда.
А ведь за каждой строчкой в купчей крепости стоял живой человек. С именем, с мечтами, с мамой, которая когда-то пела колыбельные. А потом этот человек превращался в запись между хозяйственными расходами. «Куплена девка Авдотья, 25 руб. Починен забор, 3 руб.»
Знаете, что пугает меня больше отдельных случаев жестокости? Обыденность всего происходящего. Ни один помещик не считал продажу людей чем-то из ряда вон выходящим. В учётных книгах имений торговля крепостными стояла между закупкой овса и ремонтом крыши. Чиновники заверяли купчие привычным росчерком пера. Священники крестили новорождённых, прекрасно зная, что через пятнадцать лет этих детей могут продать поодиночке, разбросав по чужим имениям.
Система работала. Все привыкли. И именно привычка страшнее любого конкретного злодеяния. Потому что отдельную жестокость можно осудить и наказать. А привычку, вросшую в закон, в быт, в сам воздух эпохи, люди перестают замечать.
Когда в 1861 году крепостное право отменили, многие помещики искренне недоумевали: а что было плохого? Мы кормили, одевали, давали крышу над головой. Заботились. Как заботятся о скотине. Или о «девке лицом белой, собой видной», вписанной в реестр между самоваром и дюжиной столовых ложек.
Я пишу это и думаю о собственных бабушках и прабабушках. Крестьянки из тех самых деревень, где девушку могли продать за тридцать рублей. Может, кого-то из моих далёких родственниц постигла такая участь. Я не знаю наверняка. Документов не сохранилось, как и миллионов других судеб, стёртых временем.
Но мы помним. И пока помним, эти истории не исчезают бесследно. Каждая девушка, чьё имя осталось в пожелтевшей купчей крепости, заслуживает того, чтобы о ней знали. Не как о «ревизской душе», не как о строчке в хозяйственной ведомости. Как о живом, настоящем, чувствующем человеке.
Человеке, который стоил когда-то дешевле лошади.