В тот памятный апрельский день капитан Сорокин, царь и бог нашей 683-й учебной группы училища ВОСО, был непривычно ласков. Он зашел в курилку, где мы, грешные, пытались согреть «Беломором» закоченевшие пальцы, и сказал то, от чего у любого курсанта подкашиваются колени:
— Так, орлы. Охота на перешейке через две недели. Путевки для училища, наша задача. Мне нужны лучшие курсанты — те, кто завтра на выходные поедет красить лодки на базу.
Сережа Дедин, наш признанный стратег, тут же прикинул: три дня на вольных харчах, минус две пары нарядов, плюс личное расположение Сорокина. Вова Чирков, человек-прагма, поинтересовался насчет сухпайка. Петя Андрейчик, романтик и мечтатель, уже представлял, как будет сидеть с удочкой на закате. А Саша Белоконев, молчаливый боец, просто кивнул — слова были излишни.
И тут в игру вступил Андрей Погорелов по кличке Шлямбур. Истинный хохол из Купянска, обладатель уникального дара превращать любой грандиозный план в феерический цирк. Его определили к нам «для усиления», то есть Сорокин, видимо, решил, что пятеро чумазых дураков лучше, чем четверо.
Электричка с Финляндского вокзала громыхала, как телега с кастрюлями. Карельский перешеек за окном мелькал соснами и валунами. Мы ехали за счастьем. Шлямбур всю дорогу травил байки про то, как он в детстве на Осколе глушил рыбу... ну, не глушил, а «брал голыми руками».
— Ты, хлопцы, главное — малу воду знайдить. Голавль, вин дурный, на солнце греется. Пидкралысь — хоп! — и в котел. Уха — божественная!
— А чего ж ты, Шлямбур, в Купянске уху из голавля не ловил? — ехидно спросил Дедин.
— Там голавль умный, курсы повышения квалификации проходил. А тут — дикий, ленинградский, необученный, — парировал Погорелов, и это была наша первая ошибка: мы поверили.
База встретила нас запахом сырой сосны, старого масла и обещанием большого мужского отдыха на берегу озера. Лодки — видавшие виды деревянные посудины — стояли вверх килями. Нам выдали кисти, краску цвета «съедобная слива» и строгое указание: к приезду капитана в воскресенье всё должно блестеть.
В субботу мы красили. Дружно, с песнями, матерясь и пропитываясь уайт-спиритом насквозь. К вечеру, когда десятый слой налип на ресницы, Шлямбур завел волынку:
— Хлопцы, ну его эту краску. Завтра зорька, рюмочка коньяку (у Белоконева нашелся НЗ), и на рыбалку. Уху сварганим — Сорокин пальчики оближет.
— Удочек нет, — резонно заметил Чирков.
— Удочки для слабаков! — вскинулся Шлямбур. — Руками! Я сказал: мала вода, голавль, солнце. Всё просто.
Спали мы на нарах, в спальниках, и снилась нам уха из голавлей.
Проснулись от того, что Шлямбур, уже одетый, тормошил нас:
— Вставайте, соньки! Голавль уже завтракать начал, а мы его упускаем!
Накинули робы (хорошие кители было жалко), обули яловые сапоги — наше всё, курсантская броня, защищающая от любой грязи теоретически, но не практически. Вышли к озеру. Красота неземная: тишина, берег, вода как зеркало. И вдалеке — небольшая запруда, мелководье.
— Это оно! — уверенно заявил Погорелов. — Мала вода! Видите буруны? Это голавль куролесит!
Буруны, если честно, были похожи на рябь от ветра. Но кто мы такие, чтобы сомневаться в ихтиологическом даре хохла из Купянска?
— План такой, — Шлямбур понизил голос до шепота диверсанта. — Встаем цепочкой, руки в воду, ждем. Когда мимо плывет — хватаем за жабры. А чтобы не замерзнуть, — он извлек из бездонного кармана початую флягу с прозрачной жидкостью. — Для сугреву, медицинское.
Жидкость оказалась спиртом, разбавленным водой из-под крана в соотношении 2:1. После стакана на брата мир заиграл новыми красками. Голавль, казалось, сам прыгал в объятия.
Мы зашли в воду. Сапоги предательски чавкнули. Сначала было холодно, потом — ничего, потом — весело. Дедин, обладавший длинными руками, как батискаф, шарил под камнями. Чирков, уверенный в себе, пытался загнать воображаемого голавля в угол. Андрейчик, самый совестливый, просто мок до пояса и молча страдал. Белоконев, как всегда, делал вид, что его тут нет.
А Шлямбур командовал:
— Смотри! Вон, под корягой! Хвост! Золотой! — он резко нырнул, вынырнул с пучком водорослей на голове и заорал: — Ушел, гад!
Мы шли вперед. И не заметили, как твердое дно под сапогами сменилось вязкой, коварной жижей. Карельское болото — оно такое, прикидывается твердым берегом, пока не ступишь.
Яловые сапоги — вещь надежная, но короткая. Болоту было плевать на наш устав. Оно засосало нас по колено, потом по самое «куда ты, салага, полез». Мы вылезали на кочку, падали, поднимали друг друга, покрытые черным торфом с ног до головы. «Голавль» обернулся лягушкой, которая печально смотрела на нас из тины.
К десяти утра мы были похожи на чертей, которых макали в деготь и потом обваляли в хвое. Уха не получилась. Фляга кончилась. А Сорокин, как назло, приехал пораньше, на Уазике егеря.
Он стоял на причале, свежий, выбритый, в фуражке с лакированным козырьком, и смотрел, как из кустов выползают пять чумазых существ с пустыми глазами и ветками в волосах.
— ...Товарищ капитан, — начал было Дедин, — Лодки покрашены...
Сорокин медленно обошел нас по кругу, как музейные экспонаты. Он поддел ногтем щеку Погорелова, соскреб кусок засохшего торфа и с уважением сказал:
— Погорелов, я знал, что вы специалист по созданию нештатных ситуаций, но чтобы до такой степени... Вы там, случайно, недовольных бобров в комсомол принимали?
— Никак нет, — прохрипел Шлямбур. — Рыбачили. Голавля брали. Голыми руками.
— И много взяли? — поинтересовался капитан, глядя на наши пустые, но зато щедро вымазанные в глине руки.
— Так... кончился, товарищ капитан, — честно ответил Белоконев. — Голавль.
Сорокин вздохнул. Потом еще раз. Потом посмотрел на идеально выкрашенные лодки, на нас, на лодки, снова на нас.
— Значит, так, — подвел он итог. — Путевки на охоту нам дадут.
— Уху из голавля в сапогах на болоте планировали? — переспросил Сорокин с искренним интересом психиатра. — Погорелов, встать перед строем. Вы, курсант, не хохол. Вы — стихийное бедствие. Кому рассказать об этом методе в училище?
— Никак нет, — обреченно сказал Шлямбур, глядя в одну точку. — Мой дед так ловил.
— Дед ваш, видимо, в бане после этого неделю отмокал, — резюмировал Сорокин. — Ладно. В баню — всем. В шесть часов — буду принимать покраску лодок. А уху... уху я вам сварю сам. Из консервов. Потому что вам, орлы, доверить котелок — значит поджечь саму охотбазу.
Он ушел в домик егеря, оставив нас стоять в грязи по уши. И только тогда Дедин выдохнул:
— Шлямбур... еще одно слово про голавля — и я тебя самого за жабры. Голыми руками. Понял, ихтиолог хренов?
— Понял, — вздохнул Погорелов, счищая с уха маленького болотного пиявку. — Но на Украине, я вам клянусь, это работает...
— Заткнись, — дружно сказали все четверо.
База гудела. Лодки сияли свежей краской. А мы, пять чумазых гениев рыбной ловли, брели к бане, оставляя за собой черные следы на светлой карельской земле. И капитан Сорокин, глядя из окна на эту процессию, в очередной раз понял, что его работа — это не служба. Это вестерн. С плохими актерами и отличным финалом.
История имеет продолжение...