Когда нянька в чёрном платке привела маленького Сашу к гробу, мальчик не понял, почему папа так долго лежит и не встаёт. Ему было четыре года, и он ещё умел верить, что взрослые всё могут поправить.
А поправить было нельзя. На столе в кабинете на Мойке лежал тот, кого вся Россия уже называла солнцем русской поэзии. Лежал отец. И с этого утра January 1837 года жизнь Александра Александровича Пушкина пошла совсем не туда, куда могли бы её повернуть стихи и салоны.
Вот перед вами мальчик, на которого с самого детства смотрят с особенной любопытной нежностью. Гладят по голове чуть дольше, чем других детей. Заглядывают в лицо: похож? А глаза? А этот лоб, эта складка у губ, она ведь отцовская? Каждый знакомый матери считает своим долгом сказать что-нибудь значительное. Каждый учитель ждёт, что из него выйдет если не поэт, то литератор уж точно.
А из него вышел генерал. Боевой, настоящий, с золотой саблей за храбрость. И тринадцать детей, бегавших по дому, как воробьи по двору.
Наталья Николаевна осталась с четырьмя детьми на руках. Старшей Маше было пять, Саше четыре, Грише два, Наташе всего восемь месяцев. Денег почти не было. Долги поэта император Николай взялся выплатить из казны, и за это многие потом упрекали и вдову, и государя, но факт остаётся фактом: семья не пошла по миру.
Два года вдова прожила с детьми в деревне у брата, в Полотняном Заводе. Там, среди тишины калужских полей, и складывался характер Саши. Не было ни блестящих гостей, ни столичной суеты, ни разговоров о литературе. Был сад, конюшня, дядькины охотничьи рассказы, простые крестьянские дети, с которыми мальчик гонял по лугам.
– Барчук, а правда, что ваш папенька был самый главный сочинитель? – спрашивал какой-нибудь Митька, замирая от собственной смелости.
– Правда, – серьёзно отвечал Саша. – Но я не буду сочинителем. Я буду солдатом.
Откуда у четырёхлетнего, потом шестилетнего, потом восьмилетнего мальчика было это упрямство, эта твёрдая мысль, никто не знал. Может быть, оттого, что отца у него отнял дуэлянт. Может быть, оттого, что мать никогда не плакала громко, а собиралась, держала спину прямо, и сын смотрел на эту прямую спину и учился держать так же. А может быть, дело было в крови деда по матери, в породе Гончаровых, в их деловой, земной, основательной хватке.
Как бы то ни было, мать уважала выбор сына. И когда настало время, отвезла Сашу в Петербург. В Пажеский корпус.
Пажеский корпус был особенным местом. Туда брали только детей высшего дворянства, и попасть туда значило открыть себе дорогу в гвардию, в свиту, в самые блестящие полки империи. Государь Николай Павлович лично распорядился: сыновей Пушкина определить за счёт казны.
Саша приехал в Петербург в форменной курточке, бледный, серьёзный, с привычкой коротко кивать вместо лишних слов. Однокашники сначала ждали, что сын великого поэта будет писать им любовные записки на уроках французского. Не дождались.
Он учился ровно, без блеска, но и без позора. Лучше всего давались верховая езда, фехтование, военные предметы. Хуже всего, как ни странно, литература. Учитель словесности однажды вызвал его к доске и попросил рассказать о творчестве Александра Сергеевича Пушкина.
Класс замер.
Саша встал, помолчал и сказал ровно:
– Я знаю стихи отца. Но говорить о них не стану.
– Отчего же, Пушкин?
– Оттого, что это мой отец. О нём говорить вслух перед чужими я не умею.
Учитель опустил глаза и поставил отлично, не задавая больше вопросов. История разошлась по корпусу и сделала Сашу легендой больше, чем все возможные оды. Его уважали. Не за фамилию, за достоинство.
В 1851 году восемнадцатилетний камер-паж Александр Пушкин вышел из корпуса корнетом лейб-гвардии Конного полка. На нём белый мундир, кираса, палаш на боку, и в этом мундире он впервые посмотрел на себя в большое зеркало в петербургской квартире матери. Наталья Николаевна стояла за спиной.
– Похож на отца, – тихо сказала она.
– Нет, маменька, – ответил сын, поправляя перчатку. – Я постараюсь не быть похожим. Хотя бы в одном.
Она поняла, о чём он. И ничего не сказала.
А теперь о Софье.
Софья Александровна Ланская была племянницей второго мужа Натальи Николаевны, генерала Петра Петровича Ланского. Маменька Саши вышла за Ланского замуж через семь лет после гибели поэта, и этот брак, простой и счастливый, дал ей покой, которого она так ждала. В семье Ланских всё было устроено по-другому, без надрыва, без вечного предчувствия беды. И в этой семье росла Софья.
Когда Саше исполнилось двадцать пять, он понял, что Софья и есть та самая. Тонкая, светлая, с большими серыми глазами, удивительно похожая на его маменьку в молодости, какой он её помнил по портретам.
Есть только одно но. Они состояли в свойстве. По церковным правилам брак между ними был невозможен.
И вот тут начинается история, которой никто не ждал от спокойного и сдержанного гусара. Александр Александрович пошёл просить разрешения у самого императора. Александр Второй принял его в кабинете, посмотрел внимательно и спросил:
– Это та самая девушка, Пушкин?
– Та самая, ваше величество.
– И вы готовы ждать?
– Готов ждать сколько потребуется.
Государь дал разрешение. Не сразу, через долгие согласования с Синодом, через прошения. Но в январе 1858 года Александр и Софья обвенчались.
В их доме на Арбате, в Москве, потом в полковых квартирах, потом снова в Москве, рождались дети. Один, второй, третий. Наталья, Софья, Мария, Александр, Ольга, Анна, Григорий, Пётр, Надежда, Вера, Сергей. Одиннадцать. Одиннадцать маленьких Пушкиных, родившихся за пятнадцать лет.
Жена носила, рожала, кормила, поднималась с постели и снова носила. Александр Александрович смотрел на неё с тревогой, уговаривал отдохнуть, но Софья смеялась и отвечала, что счастлива.
В 1875 году она умерла родами. Одиннадцатые тяжёлые роды её не пощадили.
Ему было сорок два. Одиннадцать детей, старшей шестнадцать, младшему несколько дней. И война, которая уже надвигалась.
Как бы вы себя чувствовали на его месте? Вот честно. Только что похоронили любимую женщину, на руках одиннадцать заплаканных голов, у новорождённого нет молока. А кормилицу ищут вторую неделю.
Он справился. Старшую Наталью отправил к бабушке, среднюю Машу взяла к себе тётка. Маленьких распределил между родственниками так, чтобы видеть их каждую неделю. И когда в 1877 году началась русско-турецкая война, полковник Пушкин принял командование 13-м Нарвским гусарским полком и ушёл на Балканы.
Тринадцатый Нарвский. Само число будто посмеивалось над ним. Тринадцатый полк и потом тринадцать детей. Совпадение, на которое он любил указывать в письмах, когда совсем уж было не до смеха.
Его полк прошёл Шипку, Балканы, Болгарию. Александр Александрович вёл людей в бой не размахивая саблей и не кричал лишнего. Он просто ехал впереди, и за ним шли. Гусары любили командира за справедливость, за то, что он знал по имени каждого вахмистра, за то, что не отделял себя от полка ни в холод, ни в дождь.
Один из его офицеров потом писал: я служил при многих командирах, но такого человека, как полковник Пушкин, не встречал. Он не делал из войны театра. Он делал работу.
Осенью 1877 года, под Эльной-Шкафне, полк попал в тяжёлое положение. Турецкие батареи били прямой наводкой, гусары несли потери. И тогда полковник лично повёл атаку. Атака удалась. Позицию взяли. Александр Александрович вернулся с простреленным рукавом, с залитой кровью рукой соседа, скакавшего рядом, но без единой царапины на себе самом.
За этот бой ему дали золотую саблю с надписью «За храбрость». Высшая офицерская награда того времени. Не за стихи. Не за фамилию. За то, что повёл людей вперёд, когда вести было страшно.
Когда после войны он вернулся в Москву и привёз эту саблю домой, дети рассматривали её с восторгом. Маленький Гриша спросил:
– Папа, а дедушка тоже воевал?
Александр Александрович долго молчал. Потом ответил:
– Дедушка воевал словами, сынок. А я саблей. У каждого своё оружие.
Через несколько лет после возвращения с войны он встретил Марию Александровну Павлову. Тихую, добрую, на много моложе. Она не пыталась заменить детям мать, она просто была рядом. И с ней Александр Александрович прожил остаток жизни в покое, которого ему так не хватало.
От второго брака родились ещё двое. Так и набралось тринадцать.
Он дослужился до генерал-лейтенанта. Командовал бригадой, потом дивизией. В 1890 году вышел в отставку с правом ношения мундира и поселился в имении жены, в селе Малое Останкино Бронницкого уезда. Хозяйство, лошади, прогулки, гости, внуки. Внуков было уж точно за тридцать, а сколько правнуков, никто не считал.
Он состоял почётным опекуном Московского Опекунского совета, заведовал Александринско-Мариинским Замоскворецким училищем. Делал спокойную, нужную работу, без которой империя бы не стояла. Помогал нуждающимся вдовам и сиротам, и в этом была своя горькая логика: он сам когда-то был сыном вдовы, и сам потом овдовел.
В его рабочем кабинете на стене висел портрет отца. Тот самый, кипренский, знакомый каждому школьнику. Александр Александрович каждое утро, входя в кабинет, коротко кивал портрету. Не как солнцу русской поэзии. Как папе.
Он умер в июле 1914 года, в восемьдесят лет. За месяц до того, как началась Первая мировая. Бог милостив: он не увидел, как его внуки наденут шинели и пойдут на новую войну, из которой многие не вернутся. Не увидел и революции, разметавшей огромное русское дворянство, частью которого он был.
Его похоронили в селе Лопасня, где сейчас город Чехов. На скромном кладбище, под простым крестом. Без громких речей. Так он и хотел.
Вы знаете, я часто думаю об этом человеке. О том, каково это, всю жизнь нести фамилию, которая больше тебя самого. Всегда представляться, видеть, как у собеседника меняется лицо, ждать неизменного вопроса: а вы не родственник того самого. И отвечать: сын.
Многие на его месте сломались бы. Стали бы тенью, спивались, разъезжали по салонам, бросались в авантюры. Литература знает десятки таких сюжетов про детей великих отцов. Александр Александрович выбрал другое.
Он просто стал самим собой. Тихим, упрямым, надёжным. Воевал, когда надо было воевать. Растил детей, когда надо было растить. Любил жену, когда жена была жива. Хоронил, когда нужно было хоронить. И не написал за всю жизнь, кажется, ни одного стихотворения.
Это и есть его ответ отцу. Ответ через всю жизнь. Не через сходство, через несхожесть. Не через перо, через саблю и тринадцать колыбелей.
Каждая судьба уникальна. И судьба сына великого человека уникальна вдвойне, потому что ему всю жизнь приходится решать, кем быть: продолжением или отдельной книгой.
Александр Александрович Пушкин выбрал быть отдельной книгой. И, по совести говоря, эта книга вышла достойной. Без громкой славы, без хрестоматий, без памятников на главных площадях. Но с настоящей честью. С настоящей семьёй. С настоящей золотой саблей на стене кабинета, под портретом папы.
Иногда я думаю: а что бы сказал ему сам Александр Сергеевич, если бы мог увидеть сына через все эти годы? Мне кажется, ничего бы не сказал. Просто положил бы руку на плечо. Так, как когда-то клал маленькому четырёхлетнему Саше, в той последней зиме, перед чёрной речкой.