Дофамин часто и попсово называют гормоном удовольствия. А на самом деле это... так скажем, универсальный инструмент оценки, с помощью которого мозг понимает, надо ли ему напрягаться, чтобы запоминать, повторять, извлекать то или иное слово, знание, "сначала-потом".
В нейронауке роль дофамина описывают через механизм "ошибки предсказания вознаграждения". То есть: "я сейчас что-то делаю, результат ожидаю примерно такой".
Если результат = прогноз, активность остается фоновой (собран пазл - приятно, но и ладно, тыщу раз его собирал). При неудаче активность падает - ребенок расстраивается и либо тихо сдается, либо громко негодует. А вот если результат оказывается лучше ожидаемого (долго думал, какую детальку взять, потом бац - внезапно в огромной куче увидел "тот самый", и остаток незнакомой картинки собрал со свистом), наблюдается самое интересное:
дофаминовые нейроны выдают мощный сигнал, закрепляя успешную последовательность действий. А это как раз про долговременную память!
Что же такое дофаминовые нейроны (или дофаминергические, если совсем научно)? Это специализированные нервные клетки мозга, которые вырабатывают и выделяют одноименный нейромедиатор - дофамин. Именно эти клеточки - главный "мотор" нашей внутренней системы вознаграждения: они отвечают и за мотивацию, и за двигательную активность, и за память. И конечно, за постановку целей и способность учиться на своих ошибках.
Именно внутренняя система вознаграждения (то есть дофамин) превращает «надо» в «хочу».
Это она направляет внимание на значимые для человека стимулы и помогает автоматизировать навыки. Без автоматизации любая учебная задача остается крайне энергозатратной - а значит, неподъемной, даже если ребенок ее выполняет сотни и тысячи раз.
Зачем нам это знание? А затем, что у детей с ОВЗ (особенно с РАС, СДВГ, УО) работа дофаминовых путей так или иначе искажена. Тем не менее, у многих есть островки сохранной дофаминовой активности — зоны наших старых добрых специнтересов. Когда ребенок занимается любимым делом, его дофаминовая система функционирует нормально: он может часами удерживать внимание, получать удовольствие, запоминать все-все детали. Не буду в пятисотый раз писать о том, как надо по миллиметру втискиваться в этот специнтерес - кто плавал, тот знает, а в целях статьи просто скажем:
Постоянная дофаминовая подпитка от любимого занятия (если это не стереотипии и аутостимуляции, а работа сознания, пусть и "странноватая"!) мало-помалу начинает системно работать на развитие ребёнка. Ведь мы получаем отсутствие тревоги (ибо суть занятия - в самом процессе, а результат - только для себя, когда какой хочешь) + полную поглощенность любимым делом. А бонусом получаем: минус норадреналин (стресс), плюс серотонин (благостный "режим энергосбережения")!
Вот почему лет с 10-12, когда постоянно занятый мозг ещё и дозревает, становится возможным эффективная "починка" того, что, казалось бы, утрачено навсегда. По возрастным нормам развития. Чтение, речь, мышление, счетные навыки...
Но, к сожалению, у некоторых детей даже при наличии специнтереса добиться значимого прогресса не удается. Причины могут быть разными. Это и генетические мутации, нарушающие структуру дофаминовых рецепторов или работу транспортера (коррекции не поддаются). И печальная классика - раннее органическое поражение мозга (гипоксия, нейроинфекции, токсическое воздействие), которое может вообще уничтожить часть дофаминовых нейронов - а вот они точно не восстанавливаются. Ну или уже при сознательной жизни ребенка (даже нейротипичного) длительный хронический стресс способен вызывать изменения, которые навсегда снижают эффективность работы дофаминовой системы...
Конечно, дофамин в нашем мозге действует не в одиночку: их там семья. Нейромедиаторов, в смысле)
Дофамин тесно связан с норадреналином, который «активирует» — отвечает за общий тонус и бодрствование; вместе они обеспечивают концентрацию и устойчивость внимания. Серотонин выполняет роль противовеса — он дарит чувство удовлетворенности и помогает гибко переключаться, не застревая на ошибках.
А главный тормозной нейромедиатор — ГАМК (гамма-аминомасляная кислота) ограничивает избыточную активность, позволяя вовремя остановиться и избежать перевозбуждения.
Видите, друзья, что получается? Для работы внимания — сквозного психического процесса, который необходим для всех остальных (память, мышление, речь, воображение, даже восприятие) — нам нужно нормальное функционирование ВСЕХ нейромедиаторов. И сообща, и каждого в отдельности. То есть
поломка на любом участке этой сложнейшей системы вызывает у ребёнка проблемы с развитием.
Например, при РАС и СДВГ взаимодействие этих систем нарушено — что проявляется в импульсивности, тревоге, ригидности, "залипании", трудностях с самоконтролем. В результате даже самая грамотная, системная педагогическая работа «наталкивается» на физиологический «барьер» — или как минимум серьезный «ограничитель»…
Впрочем, давайте о хорошем. Если дофаминовая система не подкрепляет учебную деятельность, это вовсе не значит, что обучение невозможно. Просто мы не можем полагаться на чисто внутреннюю мотивацию и удовольствие от процесса. А значит, придется строить обучение на принципах, отличных от дофаминового подкрепления. Самый очевидный (и самый надежный) путь – встраивание, порой по миллиметру в месяц, учебного содержания в зону специнтереса: там дофамин очень даже функционирует.
Здесь могли быть советы из серии "если ребенок часами изучает поезда, надо учить математику через подсчет вагонов, а чтение – через расписание электричек, письмо – через названия станций", но их не будет. Реальность такова, что эта встройка может длиться годами, изматывая и ребенка, и родителей, и сопровождающих коррекционных специалистов. Поэтому я голосую за гибкость: где удается — там и встраиваемся. Хотя бы на пару секунд. А это уже про импровизацию, готовность ребёнка в моменте — и, стало быть, про хорошее знание особенностей этого, конкретного ребёнка. Вот тогда у нас получится «пробудить» дофамин — хоть на несколько бесценных секунд. И он поработает на учебный процесс, потому что «форма предъявления» либо совпадает с любимым содержанием (например, узнал новые возможности своего сверхценного компьютера), либо гарантирует радость и удовольствие от результата (прочитала историю о любимой принцессе — целых 5 строчек). В идеале, конечно, и то и другое - но мы-то знаем, какие разные и сложные бывают случаи...
И ещё о медиаторах-союзниках. Завершенность ритуала (учеба) изнутри подкрепляется серотонином, даже если содержание человеку безразлично («уххх, ну наконец-то»). Фигурки, наклейки, лакомства, доступ к любимому занятию после выполнения задания – это дофамин от награды, а не внутренний «большой приз». Однако и он тоже работает, хотя и требует постоянного внешнего подкрепления. Со временем мы сможем переходить к более отсроченным и символическим наградам, но для этого базовая нейронная цепь должна укрепиться. Главный принцип: сначала сенсорный баланс + активное внимание (хоть на пару секунд!), затем учебная задача. Без этого дофамин не заработает даже при специнтересе.
А если ребенок очень сложный?
Тогда нам нужно принять, что у некоторых детей внутренняя учебная мотивация никогда не сформируется. Соответственно, наша цель – не «заставить хотеть», а выработать привычку, то есть ритуал, автоматизм. Автоматизация — наше всё. Благодаря ей обучение становится хоть и не удовольствием (это нормально), а предсказуемой процедурой, которую ребенок выполняет по привычке, без протеста, потому что она часть его существования. А не просто «встроена в распорядок». Серотонин и ГАМК могут поддерживать этот режим, даже если дофамин «молчит». Если и это невозможно, то обучение строится на внешних опорах и привычке, без попыток сформировать внутреннюю мотивацию. Всякие награждалки и аба-системы, немедленное подкрепление лакомством, таймеры и визуальные расписания – помощники постольку-поскольку. Медленно, тяжело, но —возможно. Главное – перестать требовать от ребенка «хотеть учиться» и принять, что для него учеба может навсегда остаться просто алгоритмом рутинных действий, которые он выполняет потому, что они встроены в жизнь (как «руки помыть»).
Итого. Понимание роли дофамина, с одной стороны, разрушает иллюзию, что можно «починить» любого ребенка правильными поощрениями или силой воли. А с другой — дает нам некоторую надежду даже в тяжелых условиях. Для одних детей удается создать внутреннюю дофаминовую подпитку — либо сделав занятия приятными, потому что они доступны (об этом ещё поговорим), а для других мы выстраиваем внешние опоры, максимально смягчая требования к произвольной саморегуляции (то есть не требуем, по крайней мере вслух, и не ждем, чтобы человек во что бы то ни стало захотел делать или «полюбил то, что делает»).