Лиза приехала в пятницу вечером, с одной сумкой и с лицом, которого Нина у неё с детства не видела. Точнее, видела один раз — когда в восьмом классе у Лизы умер хомяк, и она не плакала, а просто сидела на кухне и смотрела в одну точку.
Сейчас было то же лицо.
— Мам, я к тебе на выходные. Подышать.
— Заходи. Картошка тёплая.
Сумку Лиза поставила в коридоре, у вешалки. Не пошла во вторую комнату — свою, бывшую, в которой до сих пор стояла её школьная кровать и её книги. Села сразу на кухне, не разуваясь. Это было на неё не похоже.
Нина поставила перед ней тарелку, налила в кружку чай. Кружка была старая, синяя, в белый горошек — Лизина любимая с её студенческих лет.
— Лиз. Ты разводишься?
— Развожусь.
— Когда решила?
— В среду.
— А сегодня пятница.
— Ну вот.
Нина села напротив. Не стала спрашивать «почему», «что он», «как же так». У неё было правило, мамино: не лезь в чужую жизнь, даже если эта жизнь — твоей собственной дочери. Мама всю жизнь говорила: «Захочет — расскажет сама. Не захочет — твоё дело сторона». Нина это правило усвоила в шесть лет и носила в себе пятьдесят один год.
Лиза ела молча. Доела картошку, отодвинула тарелку.
— Мам, можно я у тебя поживу? Недели две. Пока с квартирой разберёмся.
— Живи сколько надо. Комната твоя.
— Спасибо.
И вот тут Лиза заплакала. Не сразу — сначала просто сидела, держа кружку обеими руками. Потом губы у неё дрогнули, и она поставила кружку на стол, чтобы не разлить. Слёзы пошли молча, без всхлипов. Нина смотрела и не двигалась — у них в семье плакали редко и всегда без помощи. Утешать не положено было. Мама говорила: «Поплачет — пройдёт. Не маленькая».
Лиза вытерла лицо ладонью. Посмотрела на мать.
И спросила.
— Мам, а ты вообще была счастлива?
Нина открыла рот. И закрыла.
Она думала, ответ придёт сам — как «доброе утро», как «передай хлеб». Тридцать три года брака, дочь, квартира на Ленина в Костроме, работа в Доме культуры, отпуск каждое лето, серебряная свадьба давно отмечена с гостями в кафе «Снегурочка». Должно же быть «да». На «да» вся жизнь рассчитана.
А слова не шли.
— Лиз…
— Мам, скажи просто. Да или нет.
— Я… подожди.
Лиза смотрела на неё, и в её глазах было то, чего Нина не хотела видеть: надежда. Дочь ждала «да». Дочери нужно было «да» — чтобы поверить, что и у неё после развода, после четырёх лет, после Сергея ещё может быть «да».
Нина молчала. Минуту. Две. На холодильнике тикали маленькие часы — те, что Лиза подарила ей на пятидесятилетие, круглые, белые, с зелёной стрелкой.
И Лиза заплакала второй раз. Уже не о себе. Это было слышно — другой плач, тише, глубже. Нина встала, обошла стол, села рядом и обняла её. Лиза уткнулась в её плечо, как в шесть лет.
— Я не помню, Лизонька.
— Что?
— Я не помню, была я счастлива или нет. Это плохой ответ, я знаю. Но я правда не помню.
Лиза подняла голову. Лицо у неё было мокрое и удивлённое.
— Как — не помнишь?
— Вот так. Не помню. Дай мне подумать. Я подумаю и скажу.
— Мам, ну так не бывает.
— Бывает, видимо.
Они посидели ещё. Нина гладила Лизу по голове — Лиза давно стриглась коротко, и волосы под ладонью были жёсткие, не такие, как в детстве. Потом Нина встала, поставила чайник. Лиза высморкалась в салфетку.
— Мам, прости. Я тебе свою кашу принесла.
— Это не каша. Это вопрос.
— Всё равно.
— Иди ложись. Я тебе постелю.
Нина постелила Лизе в её комнате — то же бельё, что и в школьные годы, в мелких ромашках, выцветшее. Лиза легла, отвернулась к стене. Нина выключила свет и закрыла дверь.
На кухне всё ещё стояли две кружки и две тарелки. Нина их не убрала. Села обратно за стол и стала смотреть на синюю в горошек кружку.
Тридцать три года.
Володя был не плохой. Это надо сказать сразу, потому что иначе всё остальное не имеет смысла.
Володя был инженер на «Мотордетали», потом, когда завод сократился, ушёл на железную дорогу, в обходчики. Не пил. Точнее, пил по праздникам, как все. Не поднимал руку. Не изменял — насколько Нина знала, а Нина знала, потому что в Костроме скрыть такое сложно, особенно когда муж работает по сменам и каждая соседка считает его выходные. Зарплату приносил. Раз в год возил их с Лизой в отпуск — в Анапу, потом в Геленджик, один раз в Крым. Серебряную свадьбу отметил, как положено, заказал кафе и сам выбрал торт.
Володя просто никогда не спрашивал её, что она чувствует.
Не из злости. Просто — не приходило в голову, что у жены может быть что-то внутри, отдельное от борща, от Лизы, от работы в Доме культуры, от похода в «Магнит». Когда Нина в 2011-м легла в больницу с миомой и пролежала там неделю, Володя приехал один раз — с пакетом яблок и кефиром. Сидел у кровати минут двадцать, спросил, что взять домой из аптеки, и ушёл. Нина тогда ничего не сказала. У неё было правило, своё, не мамино, а уже её собственное: «Володя как умеет. Не все умеют». Она тогда лежала и смотрела в потолок больничной палаты и думала, что это нормально. Что не все мужья сидят у кровати. Что у Тани Семёновой муж вообще пил и в больницу не приходил никогда.
Сравнение всегда было в её пользу. И в Володину.
Она вспомнила это, сидя на кухне ночью. И не то чтобы обиделась — обижаться было уже не на что и не за что. Просто впервые поняла, что «не плохой» — это не «хороший». Это что-то третье. Без названия.
Часы тикали. Нина встала, открыла ящик буфета, достала блокнот. Блокнот был старый, в твёрдой обложке, с надписью «Дом культуры „Текстильщик“, методический отдел». Она брала такие на работе по три штуки сразу, для конспектов мероприятий. Этот был чистый, с краю несколько страниц вырвано.
Села. Открыла на первой странице. Написала сверху, ручкой:
Когда было хорошо.
И задумалась.
Утром Лиза вышла на кухню в старом халате — нашла в шкафу свой, школьный ещё, в зайцах. Халат был ей мал в плечах, и Нина это заметила, но ничего не сказала.
— Мам, я спала как убитая.
— Это хорошо.
— Кофе есть?
— Растворимый.
— Сойдёт.
Лиза налила себе кружку, села. Посмотрела на блокнот, который лежал у Нины под локтем.
— Что это?
— Я думаю.
— Над чем?
— Над твоим вопросом.
Лиза замолчала. Потом сказала тихо:
— Мам, ты прости. Я не должна была.
— Должна. Хорошо, что спросила.
— Я не подумала, что…
— Лиз. Я тебе отвечу. Только не сразу. Дай мне две недели.
— Две недели?
— Да.
Лиза смотрела на неё долго. Потом кивнула.
— Хорошо.
Они не говорили про развод. Лиза сама не начинала, Нина не лезла. Только один раз, когда мыли посуду, Лиза сказала:
— Он не плохой, мам. Просто… никакой.
И Нина чуть не уронила тарелку.
— Что?
— Сергей. Он не плохой. Просто я с ним как одна. Будто его нет. Понимаешь?
— Понимаю.
Лиза посмотрела на мать внимательно.
— Понимаешь?
— Да.
Они домыли посуду молча. Нина вытирала руки полотенцем — старым, льняным, с вышитым уголком, который ей когда-то подарила её мама на свадьбу. Полотенце было выцветшее, в нескольких местах штопаное.
Тридцать три года назад мама вышила ей это полотенце и сказала: «Главное, чтоб не пил и не бил». Это была вся напутственная речь.
Нина тогда кивнула.
Сейчас она тоже кивнула — себе.
Первый момент она вспомнила в воскресенье днём, когда Лиза уехала к подруге Кате на час «развеяться».
1998 год. Анапа. Лизе шесть лет. Они на пляже, Нине тридцать, она в зелёном купальнике, который купила за двести рублей на рынке в Костроме перед отъездом. Володя зашёл по колено в воду, копался руками в песке у самой кромки. Потом вынырнул, держа что-то в кулаке.
— Лизуня, смотри.
Маленький краб. Серый, с ноготь. Шевелил клешнями.
Лиза взвизгнула, потом засмеялась. Володя положил краба ей на ладонь. Краб побежал по пальцам, Лиза заверещала и стряхнула его обратно в воду.
Володя смеялся. Не часто он смеялся — обычно ходил серьёзный. А тут смеялся, и Нина смотрела на него и думала: «Вот. Это мой».
Нина записала в блокнот:
1. Анапа, краб, Володя смеялся. Лизе было 6.
Потом долго сидела и смотрела на строчку. Хорошо это было? Хорошо. Точно. Без вопроса.
Один.
Второй момент пришёл вечером в понедельник. Нина гладила бельё — у неё был старый «Тефаль», тяжёлый, с паром. Лиза сидела в комнате, разговаривала по телефону, кажется, с юристом. Нина не слушала.
Глажка. Запах горячей хлопковой ткани.
И всплыло: первое сентября. Лизе семь лет. Белые банты. Школа номер двадцать девять, у входа толпа. Лиза держит её за руку так крепко, что у Нины немеют пальцы. Володя сзади, с букетом — гладиолусы, он выбирал на рынке полчаса, не мог решить, какие лучше. Линейка. Звонок. Лиза идёт за учительницей и оборачивается. Смотрит на Нину и улыбается — испуганно, гордо, со щербинкой между передними зубами.
Нина тогда заплакала. И Володя стоял рядом, держал её за локоть. Не за плечо, не обнял — но локоть держал крепко.
2. Первое сентября у Лизы. Гладиолусы. Локоть.
Два.
К пятнице список был такой:
1. Анапа, краб, Володя смеялся. Лизе было 6.
2. Первое сентября у Лизы. Гладиолусы. Локоть.
3. С Галей смеялись над «Москва слезам не верит». Третий раз смотрели и опять.
4. Когда Лиза в 4 года сказала «мам, ты мой человек».
5. Защита диплома. Папа приехал из Шарьи на электричке.
6. Снег первый в ноябре 89-го, шла с работы из «Текстильщика», новый шарф.
7. Когда узнала, что беременна. Февраль 92-го. Шла к гинекологу пешком, не побежала на автобус.
8. Поездка с Галей в Ярославль на один день. Ели пирожки на Волковской.
Восемь. Нина считала и пересчитывала. Не находила больше. Сидела вечером с блокнотом и пыталась вспомнить хоть что-то ещё, и в голове было пусто — не плохо, не больно, просто пусто. Как будто страницы выдрали.
Это пугало больше, чем если бы было плохо.
Лиза в эти дни ходила куда-то, возвращалась, помогала на кухне, один раз разрыдалась в ванной, Нина её слышала и не зашла. Потом Лиза вышла, села на кухне, и Нина налила ей чай.
— Лиз. А ты счастлива была?
— Когда?
— С Сергеем. В начале хотя бы.
Лиза задумалась. Долго.
— Знаешь, мам. Я думала, что да. А сейчас сижу и не помню.
Они посмотрели друг на друга.
— Это семейное, что ли, — сказала Лиза.
— Не знаю.
— Бабушка была счастлива?
— Бабушка говорила: «Счастье — это когда никто не болеет».
— Это не счастье. Это отсутствие беды.
— Я знаю.
Лиза взяла её за руку.
— Мам. Ты пиши. Я не тороплю.
На второй неделе Нина позвонила Гале. Галя — её подруга со школы, живёт в Костроме же, в Заволжье, работала в библиотеке, сейчас на пенсии. Они не виделись месяца три.
— Галь, приезжай в субботу. Я пирог сделаю.
— Какой?
— С капустой.
— Еду.
Галя приехала с банкой огурцов своих, маринованных. Поставила на стол, села. Лиза была у Кати, на кухне они сидели вдвоём.
— Нин, что у тебя? Лицо какое-то.
— Лиза разводится.
— Ох.
— И мне один вопрос задала. Я две недели не могу ответить.
— Какой?
— Была ли я счастлива.
Галя помолчала. Налила себе чай.
— И?
— Я записала. Восемь раз. За пятьдесят семь лет.
— Покажи.
Нина протянула блокнот. Галя надела очки — у неё на цепочке висели, как у завуча. Прочитала.
— Нин.
— Что?
— Тут меня два раза.
— Ну да.
Галя сняла очки. Посмотрела на неё.
— А Володя один раз.
— Один.
— Ты ему скажешь?
— Не знаю. Зачем?
— Незачем.
Они помолчали. Галя отломила пирог.
— Нин. А ты вспомни, когда мы в санаторий ездили. В Решму, в две тысячи третьем.
— Боже.
— Помнишь?
— Помню. Мы там с тобой в столовой смеялись над компотом.
— И над физкультурником.
— Толик его звали.
— Ага.
Нина взяла ручку.
9. Санаторий «Решма», 2003, Толик-физкультурник, компот.
— Галь, ты гений.
— Я знаю. Ещё вспомни. Когда твою грамоту дали в Доме культуры. Я приходила.
— Какую?
— За методическую разработку. Тебе областная грамота была. Ты её домой принесла, мы с тобой бутылку шампанского распили на кухне, Лиза тогда в институте была, Володя на смене.
— Господи, Галь. Я забыла.
— А ты тогда сказала: «Галь, я нужная, оказывается». Дословно.
10. Грамота за методичку. 2014. «Я нужная».
Десять.
Галя ушла в одиннадцатом часу. Нина мыла за ней чашку и думала: десять. Десять — это уже не восемь. Десять — это уже почти что список. Список — это не пусто.
В среду на второй неделе Лиза подошла к ней вечером. Нина сидела на диване, блокнот лежал рядом.
— Мам. Я завтра поеду к Сергею. За вещами. Окончательно.
— Хорошо.
— Я… я останусь здесь жить пока. Если можно.
— Лиз, ты у себя дома.
— Я знаю.
Лиза села рядом. Посмотрела на блокнот.
— Можно?
— Можно.
Лиза взяла блокнот. Читала медленно. Нина сидела и смотрела на её затылок — на короткие волосы, родинку под ухом.
Лиза дочитала. Закрыла блокнот. Не вернула — держала на коленях.
— Десять.
— Десять.
— Мам.
— Что?
— А когда я родилась?
Нина замерла.
Лиза посмотрела на неё.
— Меня нет в списке. Как родилась — нет.
— Лиз.
— Это ничего, мам. Я просто спросила.
Нина взяла у неё блокнот. Открыла. Долго смотрела на чистую строчку под десятым пунктом.
И вспомнила. Не само рождение — рождение было тяжёлое, двадцать два часа, она почти ничего не помнила. А второй день. Когда ей принесли Лизу кормить, и Лиза открыла глаза — серые, мутные, ничего не видящие — и Нина подумала: «А я тебя знаю».
Вот это.
11. Второй день после роддома. «А я тебя знаю».
Лиза прочитала через её плечо. И заплакала — тихо, без звука, просто слёзы пошли. Нина обняла её, и они сидели так минут десять.
— Мам.
— М-м.
— А было ещё что-то про меня?
Нина подумала.
И вспомнила. Лизе двенадцать. Они с ней одни едут на электричке в Ярославль, к двоюродной тёте Володиной. Володя на работе. Они с Лизой сидят у окна, едят бутерброды с колбасой, которые Нина сделала утром. Лиза смотрит в окно и говорит: «Мам, давай мы будем всегда вместе ездить». Нина смеётся.
12. Электричка в Ярославль с Лизой. Бутерброды. «Будем всегда вместе ездить».
И ещё. Лизе восемнадцать. Поступила в институт, в Иваново, на филфак. Уезжает. Стоят на вокзале, Нина её обнимает, Лиза говорит: «Мам, ты у меня лучшая». И Нина впервые за много лет чувствует, что её кто-то видит. Целиком, как человека.
13. Лиза уехала в Иваново. «Ты у меня лучшая».
И ещё одно — совсем недавнее, прошлой осенью. Они с Лизой и Сергеем сидели у Нины на кухне, ели пельмени, и Лиза вдруг засмеялась над какой-то ерундой, которую Нина сказала, — и смеялась так, как в детстве, до слёз, до икоты. Сергей смотрел на неё с непониманием. А Нина смотрела и думала: «Моя девочка. Не Сергея».
14. Лиза смеялась над пельменями. Октябрь 25-го. «Моя девочка».
Четырнадцать.
Нина закрыла блокнот. Положила на колени.
— Лиз.
— Что?
— Четырнадцать.
— Четырнадцать.
— Это мало.
— Это много, мам.
— Это не ноль.
— Это очень много, мам. Это четырнадцать раз, когда тебя не было одной.
Нина посмотрела на дочь. Лиза была серьёзная, не плакала больше. У неё было лицо взрослой женщины — Нина впервые это увидела по-настоящему. Двадцать девять лет. Уже не девочка.
— Лиз. Иди сюда.
Лиза подвинулась. Нина открыла блокнот, показала список.
— Я была счастлива четырнадцать раз. Я их записала. Это очень мало, но это правда. И знаешь что — я хочу, чтоб у тебя было больше.
Лиза молчала.
— Намного больше, Лиз. Не как у меня.
— Мам.
— Что?
— А Володя?
Нина задумалась.
— Володя… Лиз, Володя не плохой человек. Он не сделал меня несчастной. Но и счастливой он меня не делал. Это не его вина. И не моя. Это просто… так получилось.
— Ты его любишь?
— Я к нему привыкла.
— Это не то же самое.
— Я знаю.
Лиза кивнула. Не стала спрашивать дальше. Нина была за это благодарна.
Володя вернулся со смены в пятницу вечером. Он работал сутки через двое, и эти две недели Лиза приезжала и уезжала так, что они с отцом почти не пересекались. В пятницу пересеклись.
Володя зашёл, поставил сумку в коридоре, разулся.
— Лиз, ты чего тут?
— Развожусь, пап.
Володя помолчал. Потом сказал:
— Ну. Бывает.
Сел ужинать. Лиза посмотрела на Нину. Нина пожала плечами — мол, он как умеет.
После ужина Володя ушёл смотреть телевизор. Нина мыла посуду, Лиза стояла рядом с полотенцем.
— Мам.
— Что.
— Ты ему скажешь?
— Что счастлива была четырнадцать раз?
— Да.
— Зачем?
Лиза подумала.
— Незачем, наверное.
— Вот и я думаю — незачем.
Лиза вытерла тарелку. Поставила в сушилку.
— Мам, а ты от него уйдёшь?
Нина закрыла кран. Вытерла руки полотенцем — тем самым, в вышитом уголке.
— Лиз. Мне пятьдесят семь. Куда я уйду.
— Это не ответ.
— Это ответ.
— Нет.
Нина посмотрела на дочь. И сказала:
— Я не уйду. Но и не вернусь. Понимаешь?
— Не очень.
— Я с ним буду жить. Но я не буду больше делать вид, что счастлива. Перед собой не буду. Перед тобой не буду. Перед ним — он не заметит, ему это всё равно. Я просто буду жить, как живу. И записывать дальше.
— Что записывать?
— Когда хорошо.
Лиза кивнула.
— Это правильно, мам.
— Не знаю, правильно или нет. Это так.
Прошёл месяц.
Лиза переехала в свою старую комнату. Сергею оставила квартиру — она была его, добрачная, делить нечего. Забрала вещи, кота (кот был её, ещё с института, звали Тимофей, серый, с порванным ухом). Тимофей освоился у Нины за неделю и теперь спал на Лизином диване в обнимку со старой плюшевой собакой, которую Лиза не выкинула с третьего класса.
Лиза работала удалённо — она была переводчик, английский и французский. Сидела за ноутбуком в своей комнате, ходила на кухню за кофе, иногда читала Нине вслух смешное из чата с коллегами.
Володя к Лизиному переезду отнёсся ровно. Сказал один раз: «Ну, главное, чтоб человек был». Что имел в виду — Нина не поняла, переспрашивать не стала.
Галя приходила раз в неделю. Один раз привела с собой свою внучку Соню, пятилетнюю, и Соня бегала по квартире с Тимофеем, и Лиза смеялась, и Нина смотрела на это и думала: «Запишу».
И записала.
15. Соня и Тимофей бегают по коридору. Лиза смеётся. Май 26-го.
В Доме культуры у Нины шёл новый сезон. Она вела клуб «Истоки» — для пенсионеров, по краеведению. Раз в две недели они собирались, пили чай, кто-то делал доклад. Нина любила эти вечера. Не безумно — но любила.
Один раз пришла новая женщина, Татьяна Сергеевна, чуть старше Нины, в очках, с короткой стрижкой. Сказала, что переехала из Шарьи к дочери. Они с Ниной разговорились после клуба, шли вместе до остановки, обнаружили общих знакомых. Татьяна Сергеевна засмеялась над какой-то шуткой Нины — Нина уж и забыла, что её шутки бывают смешные.
16. Татьяна Сергеевна. Шла до остановки. Смеялись над директором Дома культуры.
Шестнадцать.
В блокноте появилась новая страница. Сверху Нина написала:
Дальше.
И на этой странице список рос медленнее, но рос.
В середине июня Лиза подала документы на развод. Сходили с ней в ЗАГС вдвоём — Сергей приехал отдельно. После ЗАГСа Лиза попросила:
— Мам, давай в кафе зайдём.
Зашли в «Рогалик» на проспекте. Заказали кофе и по эклеру. Лиза была спокойная, не плакала.
— Мам.
— Что.
— Спасибо, что ответила. Не сразу.
Нина кивнула.
— И ещё.
— Что.
— Я думаю, у меня будет больше четырнадцати.
— Я тоже думаю.
— Сильно больше, мам.
— Дай Бог.
Лиза откусила эклер. Засмеялась — крем выпал на блюдце.
Дома вечером Нина достала блокнот. Володя смотрел телевизор в комнате — звук пробивался сквозь дверь, что-то про политику. Лиза была у себя, печатала на ноутбуке.
Нина открыла блокнот, нашла страницу «Дальше». Взяла ручку. Дописала:
18. Сейчас.
Закрыла. Поставила на полку — между поваренной книгой и тетрадкой с рецептами. На видное место. Чтоб найти, когда понадобится.
