Галина Петровна стояла на пороге с трёхлитровой банкой борща в руках. Без звонка, без предупреждения. Я открыла дверь в пижаме, с мокрыми после душа волосами, и первое, что увидела: не её лицо, а эту банку, замотанную в полотенце с подсолнухами.
– Костенька дома?
– На работе, Галина Петровна. Среда, десять утра.
Она уже переступала порог, доставая из пакета свои тапочки. Бежевые, с вытертой подошвой. Я знала эти тапочки. Они всегда лежали у неё в сумке, в отдельном пакете, и каждый раз, когда она их доставала, я непроизвольно задерживала дыхание. Не от тапочек. От того, что за ними следовало.
– Я ненадолго, Леночка. Суп передать и уеду.
Она не уехала.
***
Мне нужно объяснить одну вещь. Я работаю из дома. Удалёнка, дизайн интерфейсов, созвоны с заказчиками несколько раз в день. Наша квартира, двушка на девятом этаже – это одновременно мой офис, моя студия и моё убежище. Костя уходит рано утром, возвращается к вечеру. Между этими часами квартира принадлежит мне. Тишина принадлежит мне.
Галина Петровна живёт в сорока минутах на электричке. У неё своя однокомнатная квартира, свой телевизор, свои подруги во дворе. Ей шестьдесят три, она на пенсии, здорова, активна и скучает по сыну. Я это понимаю. Правда понимаю.
Но понимание не делает проще то, что случилось дальше.
***
Первый день прошёл терпимо. Галина Петровна разлила борщ по контейнерам, расставила их в холодильнике, протёрла плиту, хотя плита была чистая. Я сидела за ноутбуком в спальне, закрыв дверь. Через стену слышала, как она переставляет что-то на кухне, но держалась.
К вечеру Костя вернулся, обрадовался.
– О, мам! Чего не позвонила, я бы встретил.
– Да я сама, сама. Леночке вот суп привезла, а то она вас не кормит, одни эти... полуфабрикаты.
Я стояла в дверном проёме и тёрла переносицу. Костя поймал мой взгляд и быстро отвёл глаза.
– Ну мам, ну ладно тебе.
Его фирменная фраза. Универсальная. Подходит к любой ситуации, ничего не решает и ни к чему не обязывает.
***
На второй день я проснулась от звука телевизора. Начало седьмого. За стеной шла программа «Доброе утро» на полной громкости. Галина Петровна сидела на диване в гостиной, в халате, который она, видимо, привезла с собой. Когда она успела привезти халат?
Я вышла на кухню. На столе стояла тарелка с блинами, накрытая полотенцем.
– Леночка, садись кушать. Я рано встала, не спалось.
Блины были тонкие, кружевные. Вкусные. И я ненавидела себя за то, что не могу просто сказать «спасибо» и порадоваться. Но у меня созвон с заказчиком из Владивостока через пятнадцать минут, потому что разница во времени, и я планировала провести его в тишине, с кофе, в наушниках. А не с блинами и программой про здоровье.
– Галина Петровна, у меня рабочий звонок скоро.
– Так я тихонько, тихонько. Не мешаю.
Телевизор она не выключила. Просто убавила на пару делений.
***
Я не конфликтный человек. Мне проще уйти в другую комнату, надеть наушники, переждать. Костя это знает. Галина Петровна, думаю, тоже. И пользуется этим не со зла, а просто потому что так удобнее. Зачем спрашивать разрешения, если никто не возражает?
На третий день я открыла шкаф со специями и не нашла куркуму. Она стояла на другой полке, рядом с сахаром. Перец переехал к крупам. Лавровый лист лежал в банке из-под кофе.
– Я тут немножко порядок навела, – сказала Галина Петровна, заглянув на кухню. – А то у тебя всё вперемешку было.
У меня не было вперемешку. У меня была система. Специи по частоте использования: ближе те, что каждый день, дальше те, что раз в неделю. Я выстраивала эту систему полгода. Переставила всё обратно, когда она ушла в магазин.
К вечеру куркума снова стояла рядом с сахаром.
***
Костя приходил с работы, ужинал маминым борщом, улыбался и уходил в гараж. У него там верстак, инструменты, старый приёмник. Он мог сидеть там до позднего вечера, ковыряясь в какой-нибудь полке, которую строгал уже третий месяц.
– Кость, – сказала я на четвёртый вечер, когда он натягивал куртку. – Поговори с мамой. Пусть едет домой.
Он застегнул молнию, не глядя на меня.
– Ну мам... ну ладно тебе. Она же скучает. Пару дней ещё побудет и сама уедет.
– Она здесь четвёртый день, Костя.
– Лен, ну что тебе, жалко? Она мать.
И ушёл в гараж. А я осталась в коридоре, слушая, как за стеной Галина Петровна разговаривает по телефону с подругой: «Нет, Валь, я у Костеньки. Тут хорошо, тихо. Леночка работает, я не мешаю».
Не мешает. Разве?
***
Пятый день. Я вернулась из ванной и увидела на сушилке своё бельё. Не то, которое я повесила сама. Другое. То, которое лежало в корзине для грязного белья. Галина Петровна его постирала. Руками, в тазике, потому что «машинка портит кружево».
Моё нижнее бельё. Мои трусы и лифчики. Выстиранные руками свекрови и развешенные на сушилке в гостиной.
Я стояла и смотрела на это. Пальцы сами нашли переносицу, и я тёрла так сильно, что потом осталось красное пятно.
– Леночка, я аккуратно, не переживай. Там кружево, я на руках, в прохладной воде.
Что я должна была ответить? Спасибо? Не надо было? Я не нашла слов. Просто сняла всё с сушилки, унесла в спальню и закрыла дверь.
***
Вечером позвонила маме. Своей маме, не Костиной.
– Мам, она бельё моё постирала.
Мама помолчала.
– Нижнее?
– Да.
– Лена, это перебор. Скажи ей.
– Я не могу. Она обидится, Костя будет злиться, начнётся...
– Тогда терпи.
Мама всегда говорит прямо. Без утешений. Или делай, или терпи. Третьего не дано.
Я положила трубку и открыла ноутбук. Не для работы. Просто сидела и смотрела в экран, пока он не погас.
***
Шестой день ничем не отличался от предыдущих. Телевизор на рассвете. Блины или каша на столе. Комментарий за ужином, тихий, почти незаметный, но точный:
– Костенька, ты похудел. Щёки впали. Ты нормально ешь на работе?
Костя жевал котлету и кивал. Я сидела напротив и считала дни. Шесть. Ни разу она не сказала «завтра поеду». Ни разу Костя не спросил «мам, когда домой?». Они оба вели себя так, что бежевые тапочки в прихожей стояли там всегда.
А я чувствовала, что квартира перестала быть моей. Что я гостья в собственном доме. Что мне нужно спрашивать разрешения включить музыку, закрыть дверь, выйти на кухню в трусах и майке.
Знаете, что самое странное? Галина Петровна ни разу не повысила голос. Ни разу не сказала ничего грубого. Она просто была. Везде и всегда, как воздух, который стал слишком плотным для дыхания.
***
Седьмой день. Среда. Ровно неделя.
У меня был созвон с заказчиком после обеда. Крупный проект, презентация макетов, от этого звонка зависело, продлят контракт или нет. Я готовилась три дня. Закрыла дверь в спальню, разложила заметки, проверила микрофон.
Через пару минут после начала за стеной включился пылесос.
Не тихий робот-пылесос, который ездит сам. Старый, ревущий, который Галина Петровна привезла из дома, потому что «ваш не тянет». Она пылесосила коридор прямо за дверью спальни. Звук бил в микрофон, заказчик переспросил: «Лена, у вас там ремонт?»
Я выключила микрофон. Вышла в коридор.
– Галина Петровна, у меня рабочий звонок. Важный.
Она выключила пылесос, посмотрела на меня поверх очков.
– Так я быстренько, пять минут.
– Нет. Не сейчас. Пожалуйста.
Она пожала плечами, убрала пылесос. Но лицо у неё стало таким... обиженным. Поджатые губы, опущенные уголки. Я вернулась к созвону, но руки дрожали, голос сел, и презентацию я провалила. Заказчик сказал «мы подумаем», а это на их языке означает «нет».
Я закрыла ноутбук. Посидела минуту. Потом открыла браузер и набрала «гостиницы рядом».
Гостиница «Волга», двадцать минут на автобусе от нашего дома. Одноместный номер, завтрак включён, чисто, тихо. Две ночи. Я забронировала и ввела данные своей карты.
Но в тот момент, когда я нажимала «подтвердить», я уже знала, что скажу ей. И знала, что деньги верну себе. Так или иначе.
Распечатала бронь на принтере. Один лист. Адрес, время заезда, номер брони. Вышла на кухню. Галина Петровна сидела за столом и чистила картошку. Рядом стояла пустая трёхлитровая банка из-под борща, вымытая и перевёрнутая на полотенце.
Я положила лист рядом с банкой.
– Галина Петровна. Я забронировала вам номер в гостинице. На две ночи. Вот адрес.
Она перестала чистить. Нож завис над картофелиной. Посмотрела на лист, потом на меня.
– Что?
– Вы у нас неделю. Я не могу работать. Мне нужна квартира. Вот бронь, заезд сегодня с трёх.
Тишина. Только вода капала из крана.
– Ты меня... выгоняешь?
– Я предлагаю вам комфортный вариант. Там завтраки, телевизор, тихо. Вам понравится.
Она положила нож. Медленно, аккуратно, параллельно краю стола. Встала. Сняла фартук, сложила его вчетверо и положила на стул.
– Понятно, – сказала она. И вышла из кухни.
***
Через двадцать минут я услышала, как она разговаривает по телефону в гостиной. Тихо, но я разобрала:
– Костенька, приезжай. Твоя жена меня из дома выгоняет.
Не «из вашей квартиры». Не «от вас». «Из дома». Будто это её дом, а я захватчица.
Костя приехал меньше чем через час. Влетел в квартиру, красный, злой.
– Лен, ты чего творишь?
– Я забронировала твоей маме гостиницу. Она здесь неделю, Костя. Неделю. Я потеряла заказчика сегодня.
– Это моя мать!
– А это наша квартира. И я в ней работаю.
Он открыл рот и закрыл. Открыл снова.
– Ты могла просто попросить...
– Я просила. Четыре дня назад. Ты ушёл в гараж.
Галина Петровна стояла в дверях гостиной с собранной сумкой. Тапочки уже лежали в пакете. Халат свёрнут. Лицо каменное.
– Не надо гостиницы, – сказала она. – Я домой поеду. Поняла всё.
И посмотрела на меня так, что мне захотелось провалиться сквозь пол. Но я не провалилась. Стояла и сжимала пальцы в кулаки, чтобы руки не тряслись.
Костя отвёз её на вокзал. Вернулся через пару часов. Не разговаривал со мной два дня. Ходил мимо, будто мимо мебели. Спал на краю кровати, отвернувшись к стене.
На третий день я не выдержала.
– Кость.
Тишина.
– Костя, я не выгнала твою мать на улицу. Я забронировала ей номер с завтраком. Потому что неделю жить у нас без спроса, стирать моё бельё и пылесосить во время моей работы – это не забота. Это захват территории.
Он повернулся.
– Она просто скучает.
– Я знаю. Но скучать можно по телефону. Или приезжать на выходные, с предупреждением, на один день.
Он не отвечал долго. Потом сказал:
– Ладно.
Одно слово. Но я поняла, что он услышал. Не принял, не согласился полностью, но услышал.
***
Прошёл месяц. Галина Петровна не приезжала. Звонила Косте каждый вечер, разговаривала подолгу. Мне не звонила. Я не звонила ей. Нормально ли это? Не знаю. Но в квартире снова стало тихо, и я впервые за долгое время работала спокойно.
А потом, в субботу, раздался звонок в дверь. Я открыла. На пороге стояла Галина Петровна. Без банки, без сумки с халатом, без тапочек в пакете.
– Леночка, можно зайти? На чай. На полчаса.
Я посторонилась.
– Заходите, Галина Петровна.
Она зашла. Разулась. Надела мои гостевые тапочки, не свои. Мы пили чай на кухне, и она ни разу не открыла шкаф со специями. Через сорок минут встала.
– Ну, мне пора. Спасибо за чай.
И уехала. Сама. Без напоминаний.
Я не знаю, правильно ли я поступила. Иногда думаю: можно было мягче. Поговорить, объяснить, попросить Костю настойчивее. Но я просила. И Костя уходил в гараж. А Галина Петровна доставала тапочки из пакета и включала телевизор на рассвете.
Может, я перегнула. Может, нужно было терпеть ещё. Может, бронь гостиницы – это слишком резко для женщины, которая просто хотела быть рядом с сыном.
А может, единственный способ обозначить границу – провести её. Вслух. На бумаге. С адресом и временем заезда.
Как думаете: я перегнула, или Галина Петровна сама напросилась?