Деньги на путевку моему сыну муж решил тихо превратить в золотое колье для своей матери.
Причем обставил он это красиво, с мощной философской базой.
Когда родственники мужа начинают хором петь о том, что «мы же одна семья и должны друг другу помогать», можно не сомневаться: скидываться на эту помощь предстоит именно тебе. Причем без права голоса.
Мой муж Ваня последний год мутировал из нормального семьянина в запасливого грызуна. У нас с деньгами было, мягко говоря, не густо.
Моему сыну от первого брака мы еще зимой клятвенно обещали путевку в хороший пионерский лагерь на море.
Ребенок весь учебный год пахал над оценками, я откладывала каждую свободную копейку в общую семейную шкатулку.
И вот, когда май уже расцвел сиренью, а до полной оплаты осталась неделя, Ваня вдруг включил сурового воспитателя.
— Катя, ну он же уже большой, — рассуждал муж, старательно не глядя мне в глаза. — Пусть учится понимать обстоятельства.
— Лагерь — это не жизненная необходимость, а хотелка. Море — вообще рассадник инфекций. А свежий воздух бабушкиной дачи отлично формирует характер.
— А колье для твоей мамы? — спокойно спросила я, нарезая зелень.
— Не путай, — Ваня назидательно поднял палец. — Юбилей у женщины раз в жизни. Мама у нас одна. Твой-то еще наездится.
У свекрови, Василисы Петровны, юбилеи, к слову, случались чаще, чем плановая профилактика у лифта.
Я слушала этот бред и молчала.
Спорить с мужчиной, который внезапно начал экономить на чужом ребенке — это как играть в шахматы с голубем. Тем более что я уже знала истинную причину его педагогического зуда.
На днях я убирала зимнюю обувь и вытряхнула из Ваниного ботинка красивый глянцевый буклет ювелирного салона. Золотое колье было жирно обведено ручкой.
Ценник на нем с математической точностью совпадал с суммой, отложенной на лагерь. Пазл сошелся.
Но я буклет обратно в ботинок не положила. Сфотографировала бумажку, проверила остаток в нашей общей шкатулке — там ожидаемо зияла дыра — и впервые за долгое время не стала устраивать Ване скандал.
Мужчина, который уже решил тебя обобрать, на вопросах только тренируется врать.
А мне было интересно другое: кто еще в семье считает деньги моего ребенка праздничным фондом Василисы Петровны.
Впрочем, Ваня не учел двух вещей.
Во-первых, в нашей квартире жил Бэрримор. Это не английский дворецкий, а крупный попугай породы жако.
Характер у Бэрримора был скверный, взгляд — как у строгого прокурора. Он презирал суету, но за последние месяцы виртуозно выучил три Ванины фразы: «Катя идет!», «Не сейчас» и «Маме надо».
Я тогда еще смеялась. Зря. Попугай, как оказалось, не шутил, а вел стенограмму.
Во-вторых, неделю назад Ваня внезапно полез «подтягивать карниз» на кухне, хотя шторы у нас висели спокойнее, чем его совесть.
Я еще тогда удивилась: человек, который три месяца не мог прикрутить ручку к шкафу, вдруг стал энтузиастом оконной архитектуры.
Бэрримор в тот день долго сидел на холодильнике и очень внимательно следил за этим ремонтом.
В субботу настал день икс.
В гости нагрянул весь семейный подряд: свекровь с трагически поджатыми губами, свёкр Егор Кузьмич, признающий только язык фактов, золовка Ирка и её муж Боря — сладкая парочка, питающаяся чужими неудачами.
Я накрыла стол на совесть.
На столе дымилась огромная свиная шея, запеченная с чесноком, источали дух домашние соленые грузди с луком и маслом, лопалась горячая молодая картошка с укропом.
Родня ела так, будто до этого неделю питалась корой.
Как только первый голод был утолен, семейный хор взял нужную ноту.
— Катенька, — медовым голоском начала свекровь, подцепляя вилкой груздь, — мы тут подумали...
— Мальчику твоему на море ехать совершенно ни к чему. Там ротавирус сплошной. Пусть к нам едет, на грядки. А сэкономленные деньги в семью пойдут. Юбилей у меня всё-таки. В моем возрасте женщине нужны солидные подарки.
— Вот именно, Кать, — тут же влезла золовка Ирка, запивая картошку наливкой. — Мальчик не грудной. Один год без моря переживет.
— То есть вы предлагаете забрать деньги у ребенка? — мирно уточнила я, подливая свёкру.
Боря усмехнулся, отправляя в рот кусок мяса:
— Ну колье хоть в семье останется. А море что? Вода и песок. Сразу видно, кто у нас деньги зажимает на святое.
Ваня вздохнул, изображая великомученика:
— Мы же семья, Катя. Надо расставлять приоритеты.
Я посмотрела на них и подумала, что некоторые люди зря научились говорить раньше, чем думать.
Я открыла было рот, чтобы вежливо спустить эту флотилию на дно, как вдруг сверху раздался скрипучий кашель.
Все подняли головы.
На высоком кухонном карнизе сидел Бэрримор. Он внимательно посмотрел на Ваню, склонил голову набок и вдруг заговорил идеальным, сдавленным шепотом самого Ивана.
— Мамочке... Ма-а-амочке на цацку... — прошипел попугай.
Все за столом разом онемели. Ирка перестала жевать.
Бэрримор, осознав, что завладел аудиторией, деловито подошел к декоративной заглушке на торце карниза, подцепил её мощным клювом и вышвырнул вниз.
Следом за ней птица засунула голову внутрь полой трубы и начала вытягивать оттуда... скрученные в тугие трубочки пятитысячные купюры.
— Заначка! Ш-ш-ш! Тихо, Катя идет! — голосом паникующего Вани возвестил Бэрримор и брезгливо скинул первую бумажку вниз.
Она спланировала прямо в центр блюда с запеченной свининой.
— Идиотина пернатая! — взревел Ваня, вскакивая со стула.
Но Бэрримора было не остановить. Он вытаскивал купюру за купюрой и щедро сеял их на головы родственников.
Красные бумажки падали в картошку, в грибы, на колени опешившей золовке. Ваня прыгал под карнизом, махая руками.
Василиса Петровна судорожно хватала деньги со стола, сгребая их в кучку возле своей тарелки, словно это уже принадлежало ей по праву.
Егор Кузьмич медленно встал. Его кулак опустился на стол с такой силой, что подпрыгнули рюмки.
— Это что за балаган? — рявкнул он. — Ты, Ванька, у жены и пацана крысишь?! По углам прячешь, чтоб матери побрякушку купить?! Тьфу, позорище!
— Да не нужно мне никакое колье! — затараторила Василиса Петровна, пытаясь сохранить лицо и прикрывая ладонями собранные купюры. — Я вообще золото не люблю!
Бэрримор, перелетев от греха подальше на холодильник, склонил голову и хрипло сообщил идеальным, визгливым голосом самой Василисы Петровны:
— Без колье не приходи! Скажи этой своей, пусть ужмется!
После этого даже грузди на столе стали выглядеть приличнее. Ирка с Борей замерли с открытыми ртами.
Я спокойно встала, собрала раскиданные купюры и, не говоря ни слова, вытащила последние из-под дрожащих пальцев свекрови.
— Егор Кузьмич, спасибо, — мой голос звучал тихо, но на кухне сразу стало холодно. — Но это уже не семейный совет. Это инвентаризация.
Я пересчитала деньги. Ровно сорок тысяч.
— Значит так, семья. Деньги моего ребенка возвращаются туда, откуда ты их украл.
— Да, Ваня, именно украл. Не «переложил», не «решил по-семейному». Украл. Ребенок едет на море.
— А ты, Ваня, едешь к маме. Прямо сейчас. Можешь даже карниз с собой забрать, вдруг там еще мелочь осталась.
Ирка с Борей, поняв, что бесплатного кино больше не будет, а пахнет грозой, тихо слились в коридор. Родня уносила ноги с такой скоростью, будто за ними гнали с собаками.
Ваню я выставила по-настоящему. Не «пугнуть», а с концами. Собрала сумку, отдала ему его зарядку, носки и остатки мужского достоинства в отдельном пакете.
На следующий день я открыла счет на свое имя.
Деньги на сына больше не лежали в общей шкатулке, где у мужа внезапно просыпалась сыновняя любовь.
Любовь свекрови прямо пропорциональна расстоянию её проживания от взрослого сына.
Как только Василиса Петровна поняла, что сыночек переехал к ней и каждый день опустошает её холодильник, мешая смотреть сериалы, её материнская солидарность испарилась.
Ваня звонил, просил прощения, перевел «моральный ущерб». Вернуться он просился трижды.
Я каждый раз отвечала одинаково: сначала путевка, потом письменное соглашение по семейным тратам, а потом, может быть, разговор. Без мамы, без Ирки и без семейного хора.
А Бэрримору я купила огромную упаковку самых дорогих кедровых орехов.
Девочки, главное — не перебивайте наглых людей слишком рано. Они всегда сами договариваются до приговора. Иногда даже голосом попугая.