Не родись красивой 2 - 3
Солнце поднималось над Верхним Логом. По деревне тянулись утренние звуки: мычали коровы, скрипела чья-то телега, у колодца звенело ведро. Далеко за огородами начинался лес — тёмный, прохладный, с выделенной делянкой, где сегодня будут петь пилы, падать деревья и где Фрол, может быть, впервые за долгое время почувствует: тяжёлая работа больше не лежит на нём одном.
А в доме снова начинался день.
С кашей в большом чугунке.
С Марусиным плачем.
С Машиными вопросами.
С Ольгиной стиркой, хлопотами Евдокии и радостной усталостью большого, шумного, живого семейного лета.
В обед Евдокия завязала узел с едой, поправила платок и долго стояла у печи, проверяя, всё ли положила.
Хлеб, сало лук, соль, две деревянные ложки, квас в бутылке. В чугунке, укутанном старым полотенцем, ещё держала тепло густая похлёбка.
— Маманя, может, я отнесу? — спросила Ольга, гладя по голове Ваню.
— Ты сиди, доченька. У тебя малых полный двор. Да и ходить по деревне тебе не надо. Хотя ты уже давно не та, но вдруг кто признает. А мне пройтись не грех. Заодно гляну, как там мои лесорубы управляются.
— Далеко же.
— Не впервой.
Евдокия шла быстро, привычно, хотя ноша тянула руку. Дорога к лесу была сухая, пыльная. По обочинам цвела жёлтая сурепка, в траве стрекотали кузнечики, над полем стоял плотный летний зной. Воздух дрожал, будто над землёй висела невидимая печь.
Фрол с Николаем планировали пробыть в лесу целый день.
Николай был настроен решительно. Рассуждал по - хозяйски:
— Раз уж дали делянку, надо пилить. Со дня на день сенокос начнётся — некогда будет.
— Ты смотри, не надорвись в первый же день, - буркнул Фрол, понимая, насколько тяжелая их ждет работа.
—
Ольга уложила Марусю и Ванечку спать.
Маруся долго капризничала, теребила Ольгин палец, тёрлась щекой о подушку, пока наконец не задремала, тихонько причмокивая губами. Ваня уснул быстрее — прямо после обеда, уткнувшись носом в край одеяла.
Ольга вышла на крыльцо.
Во дворе Петя качал Машу на качелях, которые Фрол соорудил между двумя крепкими столбами. Верёвки поскрипывали, доска взлетала вверх, и Маша каждый раз вскрикивала, бурно проявляя радость.
— Выше! Петь, выше!
— Упадёшь.
— Не упаду!
— Если упадёшь, мне попадёт.
— Не попадёт!
— Тебе легко говорить.
Он всё равно толкал её чуть сильнее. Маша взлетала, платьице её раздувалось, косички подпрыгивали, лицо сияло.
— Ещё! Ещё!
Ольга постояла, посмотрела на детей и пошла в огород. Грядки с луком совсем заросли травой и Ольга взялась за прополку.
Деревня затихла в обеденном мареве.
В такое время даже собаки ленились лаять. Куры прятались в тени забора. Недалеко на завалинке сидели две старушки, грелись на солнышке, сложив на коленях узловатые руки, которые когда-то не знали устали, а сейчас ослабли, дрожали и потеряли всякую прыть.
От монотонной работы Ольга задумалась и даже не поняла, когда тишина изменилась.
Сначала ей показалось, что это просто лошадь скачет по дороге. Стук копыт был слишком резкий. Неровный. Будто конь не бежал, а летел, захлёбываясь пылью.
Потом послышался крик.
Ольга прислушалась, поднялась. Крики повторились. «Что-то с детьми», - пронзила мысль и заставила поспешить к дому.
Всадник ворвался в деревню на взмыленной лошади, не сбавляя хода. Пыль летела из-под копыт, рубаха на нём была распахнута.
Он доскакал до первых домов и крикнул бабам у завалинки:
— Война!
Слово ударило. Отлетело. Опять ударило.
Ольга стояла растерянная, ничего не понимала. Война? Какая война? Здесь же солнце. Грядки. Дети на качелях. Спящие малыши в избе. Похлёбка, которую Евдокия несёт мужикам в лес. Пыльная дорога. Ржаное поле за деревней. Коровы в тени.
Как может быть война?
Бабы тоже не сразу поняли.
— Что ты мелешь?
— Какая война?
Всадник не остановился. Он скакал дальше по деревне, и голос его рвался у каждого двора:
— Война! Немец напал! Война-а-а!
Слово пошло по улице, как огонь по сухой соломе.
Люди выбегали из домов. Кто-то крестился, забывшись. Кто-то кричал:
— Да быть не может!
— Откуда знаешь?
—В районе сказали! Мужиков собирать будут!
— Господи…
Деревня загудела бедой. Тяжёлой, вязкой, нарастающей.
Петя остановил качели.
Маша, не поняв, обернулась:
— Ты чего?
— Тихо.
— Я ещё хочу.
— Тихо, говорю.
Он смотрел на улицу. Лицо его стало взрослым и испуганным.
Ольга, замерев, продолжала стоять. Руки у неё вдруг стали мокрыми и холодными. В избе заплакала Маруся.
Следом послышался Ванин сонный, испуганный голос:
— Мама?..
Ольга бросилась в дом.
В это время Евдокия уже возвращалась из леса.
Она дошла почти до деревни. Перед глазами еще стояла картина, как Фрол с Николаем сидели на поваленном бревне, ели похлёбку, шутили, спорили, сколько ещё успеют до вечера. Николай был весь в опилках, весёлый, румяный от работы. Фрол, хотя и ворчал, ел с аппетитом.
— Ты, маманя, иди домой, — сказал Николай. — Мы к вечеру вернёмся.
— Только не надорвитесь.
— Не надорвёмся.
— Фрол, слышишь?
— Я глухой, что ли?
Евдокия ушла спокойная.
И уже у самой околицы услышала: Война!
Увидела, как бабы бегут, как кто-то машет руками, как всадник несётся дальше, крича то же самое. У Евдокии подогнулись колени.
Она остановилась посреди дороги.
В руках у неё был пустой чугунок и тряпица, которой она укутывала еду. Чугунок вдруг стал тяжёлым, как камень.
— Нет, — сказала она тихо. — Нет…
Но деревня уже кричала и плакала.
Евдокия смотрела на них и не видела.
Николай. Кондрат. Фрол, - родные имена слетели с губ.
Она повернула к лесу.
Ноги не слушались. Земля под ней стала ватной, чужой. Каждый шаг давался с трудом, будто шла через глубокую воду. Чугунок бился о ногу. Дыхание сбивалось.
На полпути она встретила Фрола и Николая.
Кто-то из мужиков с соседней делянки добежал, крикнул им новость, и теперь они шли быстро к деревне. Николай впереди, Фрол за ним, молчаливый, потемневший.
Евдокия увидела сына, дёрнулась к нему, заплакала.
— Коленька…
Николай сразу подошёл, подхватил её под руку.
— Маманя, тихо.
— Как же это, сынок? — Она гладила его руку обеими ладонями, будто уже прощалась. — Как же это так? Что же это такое? Как же мы теперь, сынок? Как же это так?
— Маманя, успокойся.
— Да как же успокоиться? У меня же вы… У меня же оба…
Голос её оборвался.
Николай сжал её плечо.
— Не говори раньше времени.
— Раньше времени? — Она посмотрела на него мокрыми, страшными глазами. — А разве война спрашивает время?
Фрол шёл рядом. Лицо у него стало серым, старым. Он смотрел перед собой, будто видел уже не дорогу, а что-то далеко впереди, чего другие ещё не могли разглядеть. Слов не было. В нём всё застыло. Только рука, державшая пилу, побелела от напряжения.
— Фрол, — всхлипнула Евдокия. — Скажи что-нибудь.
Он долго молчал.
Потом сказал:
— Домой надо.
И всё.
Николай вёл мать под руку. Она спотыкалась, плакала, всё гладила его рукав, словно хотела запомнить ткань, тепло, живую руку сына.
— Коленька… сынок… а Кондрат? Он же там… у него служба… А Лёля? А дети? Господи, Господи…
— Маманя...
— Что же это такое? Мы же только собрались… Только дом полный стал…
Николай не отвечал.
Он сам ничего не понимал.
Война.
Это слово было ему знакомо из газет, из разговоров, из чужой истории. Но теперь оно шло рядом по пыльной дороге, держало его мать за горло, отзывалось молчаливой тенью в отцовском лице, уже входило в их двор, где Ольга одна с детьми.
Когда они подошли к дому, там уже был страх.
Ольга сидела на крыльце, окружённая детьми.
Маруся плакала у неё на руках, красная, захлёбывающаяся. Ваня стоял рядом босой, в одной рубашонке, теребил край Ольгиной юбки и тоже хныкал, не понимая, почему все взрослые такие страшные. Маша сидела на ступеньке, вцепившись в Петькину руку. Петя бледный, с напряжённым лицом, старался держаться взрослым, но в глазах читался страх.
— Тёть Оль, — тихо спросил он, — война — это как?
Ольга не ответила.
Она не знала, что ответить.
Она слышала это слово — «война» — будто через воду. Оно било где-то рядом, но смысл его был слишком огромен, чтобы сразу вместить. Война — это где? Там? Далеко? Или уже здесь? Это значит, Николая заберут? Кондрата? Всех мужчин? Это значит, дети останутся? Это значит, опять дороги, страх, казённые бумаги, больницы, смерти?
Она прижимала Марусю, гладила Ваню по голове и смотрела на улицу, где люди шли к сельсовету.
Когда Николай вошёл во двор, Ольга поднялась.
— Коля…
В этом одном слове было всё.
Он подошёл и обнял её свободной рукой, другой всё ещё поддерживая мать.
— Я здесь.
— Что будет?
— Не знаю.
И это было страшнее всего: Николай, который всегда старался найти ответ, сейчас сказал правду.
Евдокия, увидев детей, будто очнулась. Подошла к Пете, обняла его, потом Машу, потом Ваню, потом склонилась к Марусе.
— Малые мои… Господи, малые…
Маша заплакала уже по-настоящему.
— Бабушка, война нас заберёт?
Евдокия прижала её к себе.
— Нет, милая. Нет.
Но голос её дрожал так, что Маша заплакала сильнее.
Фрол поставил пилу к стене. Долго стоял, глядя на неё. Потом медленно сел на лавку у крыльца.
— В сельсовет надо, — сказал он.
Николай кивнул.
— Пойду узнаю.
Ольга резко схватила его за рукав.
— Сейчас?
— Надо.
— Коля…
Он накрыл её руку своей.
— Я только узнаю. Вернусь.
Петя вдруг шагнул к нему.
— Я с тобой.
— Нет.
— Я большой.
— Петя, нет.
Мальчик сжал губы, но не спорил. Только спросил:
— Папу тоже заберут?
Николай посмотрел на него и не смог солгать сразу.
— Не знаю, Петя.
Ольга закрыла глаза.
Николай присел перед детьми.
— Слушайте меня. Пока никто никуда не ушёл. Понимаете? Пока надо быть дома, помогать бабушке, слушаться. Не бегать по деревне. Не пугать малых. Петя, ты старший.
Петя побледнел, но кивнул.
— Понял.
— Маша, ты тоже.
— Я поняла, — прошептала она.
Николай поднялся. Ольга смотрела на него так, будто он уже уходил не к сельсовету, а куда-то гораздо дальше.
Он тихо сказал:
— Я скоро.
И пошёл.
Деревня уже не была прежней.
Та же улица. Те же избы. То же солнце. Те же огороды, колодец, пыль, куры, заборы. Но всё переменилось. Слово «война» легло на крыши, на траву, на лица людей. Оно сделало детей тише, женщин старше, мужчин суровее. Оно вошло в каждый дом раньше повесток, раньше приказов, раньше похоронок.
Ольга осталась на крыльце.
Вокруг неё жались дети. Маруся постепенно затихала. Ваня уткнулся лицом в её колени. Маша прижалась к Евдокии. Петя стоял у столба, прямой и бледный, глядя на дорогу, по которой ушёл Николай и Фрол.
Ольга сидела оглушённая.
Она всё ещё не понимала, что делать.
Полить огурцы? Успокоить детей? Бежать за Николаем? Писать Лёле? Кондрату? Собирать вещи? Ждать?
Мир, который ещё утром был полон маленьких дел — воды, огурцов, детского сна, качелей, лесной делянки, — вдруг раскололся.
В эту трещину вошла война. И совсем скоро заполнила всё пространство.
Продолжение.