Глава 22. Встреча с профессором, который очухался в кутузке
Эпиграф: «Кататония — это не приговор. Иногда человек просто устаёт от реальности и берёт паузу». — Из разговора доктора Минакова с коллегой, 1928 г.
Громова увели, бойцов разоружили, и в отделении наступила странная, звенящая тишина. Сверчков сидел, перечитывая рапорт Ямщикова, и время от времени кряхтел — то ли от одобрения, то ли от несварения селёдки. Петя, наконец-то расслабившись, сполз со стула и уснул прямо на полу, подложив под голову фуражку.
Ямщиков не спал. Он ждал звонка от человека Рыжова — тот обещал сообщить, где сейчас профессор Ключарёв. Час, второй, третий. Наконец, в шестом часу вечера, телефон зазвонил.
— Ямщиков? — раздался в трубке сухой, официальный голос. — Профессор Ключарёв доставлен в безопасное место. Можете его навестить. Адрес: Никитский бульвар, 12, квартира 7. Пароль: «Скифская баба». Вахтёрша проводит.
— Спасибо, — сказал Андрей и положил трубку.
Пароль был идиотским, но что поделаешь — времена такие.
...
Никитский бульвар встретил их весенней слякотью и редкими прохожими. Дом номер 12 оказался старым, дореволюционным, с дворницкой и чугунной лестницей. Вахтёрша — тучная женщина в ватнике — услышав пароль, крякнула и кивнула на третий этаж.
— Седьмая квартира, — сказала она. — Только тихо. Он нервный.
Квартира 7 была обычной коммуналкой: длинный коридор, кухня с керосинками, запах капусты и махорки. В конце коридора — дверь с табличкой «Не входить без спроса». Ямщиков постучал.
— Войдите, — раздался слабый, но осмысленный голос.
Профессор Ключарёв сидел в кресле, укрытый пледом, и пил чай из гранёного стакана. На столике перед ним лежали бумаги, карандаш и лупа. Впервые за всё время Ямщиков увидел его не кататоническим изваянием, а живым человеком — уставшим, постаревшим, но с живыми глазами.
— Вячеслав Ипполитович, — сказал Андрей, присаживаясь на табурет. — Вы... вы в порядке?
— В порядке, — кивнул профессор. — Как только меня перевезли из Лефортово сюда, я вдруг понял, что бояться больше нечего. Ни Громова, ни его людей, ни собственных страхов. И кататония прошла. Как рукой сняло. Доктор Минаков говорит, это бывает от резкой смены обстановки.
— Доктор Минаков здесь? — удивился Петя, который всё ещё был заспанный, но держался молодцом.
— Нет, он остался в лечебнице. Его, кстати, не арестовали — Громову было не до него. Он лечит теперь обычных граждан. Говорит, это полезнее для кармы.
Ямщиков улыбнулся.
— А письма? Те самые, оригиналы? Шалико сказал, что они в Академии.
— В Академии, — подтвердил профессор. — Я уже звонил тамошнему знакомцу. Он подтвердил: пакет получен, вскрыт, изучен. Теперь решают, что с ним делать — публиковать или положить под сукно. Но это уже не моя забота. Моя забота — дописать статью о библиотеке Грозного, пока меня не опередил какой-нибудь ловкий коллега.
— Вы пишете статью? — спросил Петя. — О чём?
— О том, что библиотека — не единое собрание, а несколько тайников, разбросанных по всей Москве. Я нашёл только два — с письмами и с книгами. Но есть и другие. Под Никольской, под Донским, под Хитровкой. И может быть, даже под Кремлём. Но туда уже не сунуться — там ОГПУ.
— Значит, не всё потеряно? — спросил Андрей.
— История никогда не теряется, — ответил профессор. — Она просто ждёт своего часа. Как те письма ждали триста лет, пока я их не нашёл. Или вы, агент, не нашли бы их, если бы не ваше упрямство и… как это сказать? Иронический склад ума.
— Иронический? — Ямщиков поднял бровь.
— Да. Вы смотрите на мир как на спектакль, где все роли уже расписаны, но актёры об этом не знают. Это редкое качество. Оно помогает выживать в наше время.
— Или умирать, — заметил Петя.
— Или умирать, — согласился профессор. — Но с улыбкой. А это уже победа.
Они проговорили ещё час. О письмах, о библиотеке, о Шалико (который, как выяснилось, не был арестован, а получил новые документы и уехал в Грузию). О Громове (его должны были судить через месяц). О Зинаиде Павловне (её выпустили из камеры и вернули в музей, но с приказом «не высовываться»). О Сверчкове (который, как сказал профессор, «подал рапорт о присвоении звания, но его, скорее всего, завернут»).
Когда они прощались, Ключарёв вдруг схватил Ямщикова за рукав.
— Андрей Петрович, — сказал он шёпотом. — Я хочу вам кое-что подарить. На память.
Он полез в карман пиджака и вынул ту самую медную печать — с крокодилом и надписью «Clavis scientiae».
— Берите. Она теперь ваша. Вы её заслужили.
— Но это же фамильная реликвия, — возразил Андрей.
— Моя фамилия, — усмехнулся профессор, — скорее всего, будет забыта. А ваша — останется в истории. Как человека, который нашёл библиотеку Грозного не в подземелье, а в собственной иронии.
Ямщиков взял печать, покрутил в руках. Медный крокодил с ключом в зубах смотрел на него немигающими глазами.
— Спасибо, — сказал он. — Я её сохраню.
— И не потеряйте, — добавил Петя. — А то опять в часах искать придётся.
Они вышли на бульвар, когда уже смеркалось. Москва горела редкими огнями, трамваи звенели, пахло весной и надеждой. Ямщиков сунул печать в карман, закурил и сказал:
— Ну что, Петя? Дело закрыто. Профессор жив. Книги спасены. Контрабандисты за решёткой. Свободны до следующего происшествия.
— А оно будет? — спросил Петя.
— Обязательно. В Москве 1928 года происшествия случаются каждый день. Где-то украли самовар, где-то убили профессора, где-то нашли библиотеку Грозного. А нам с тобой — расследовать.
— И смеяться? — уточнил Петя.
— И смеяться, — кивнул Андрей. — Без смеха, знаешь, в нашем деле нельзя. Смех — это броня. Пуленепробиваемая.
Они пошли к трамваю, и Петя впервые за долгое время улыбнулся не натянуто, а по-настоящему. Потому что всё кончилось хорошо. По крайней мере, сегодня.
Конец двадцать второй главы.