– Хозяйка-то сама полы моет, – во дворе хихикали поденщицы. – Вот блаженная, у нее муж – купец богатый, а она, смотри-ка, с тряпкой возится.
Аграфена их даже не слышала, до того усердно она отмывала крыльцо. Мочальная тряпка ходила широкими кругами по сосновым доскам, и доски блестели, мокрые и рыжие, как медовые пряники на ярмарке. Рядом на корточках сидела пятилетняя Акулинка. Старательно елозила она лоскутом по краешку половицы.
Темная прядка выбилась из-под косынки, прилипла к потному лбу, но девочка не отвлекалась на нее. Она, будто отражение в зеркале, повторяла все движения матери.
Когда крыльцо было отмыто дочиста, Аграфена наконец разогнулась. И удовлетворенно вздохнула: нет, лучше ее ни одна работница не сделает! Уж в чистоте она толк знает, умеет заставить дом сиять. Ведь сама недавно была прислугой.
Хоть сейчас была она женой купца, но родом Аграфена вышла из крестьян, из бедняцкой семьи. В такой нищете росла, что уже в четырнадцать лет из родной деревни подалась в уездный город, где и нашла себе место прислуги в доме зажиточного купца Федора Ивановича.
Ладная, с тяжелой темной косой, с ловкими, быстрыми руками девка никогда не сидела без дела.
Рано пришлось Аграфене пойти в работницы, отец ушел, когда ей и десяти не было. Мать батрачила по чужим дворам, пока не свалилась от надсады.
В четырнадцать осталась девчонка круглой сиротой, без дома, без приданого. Мать проводила даже без церкви, не нашлось денег ни на молитву, ни на достойное прощание. Несчастную закопали в общем месте.
Ни креста, ни следа не осталось от матери. На всю жизнь тогда Груша запомнила ту яму, глинистую, рыжую. И дала себе слово, что с ней так не будет.
В доме купца красивая и шустрая крестьянка была на особом счету.
А как подросла и стала статной красавицей с толстой косой и ясным взглядом, то приглянулась самому Федору Ивановичу. Не смог он сердцу приказать, уж больно хороша была Аграфена. Рядом с ней годы его исчезали, снова был он молодым. Да и девушка полюбила его всем сердцем.
Подарки и ласка сделали свое дело, Аграфена прижила Акулинку от хозяина. Хотя и был Федор Иванович женат, но отсылать прислугу не стал, оставил девочку жить в доме при матери.
Работники шептались по углам о положении Аграфены, да те слухи до хозяйки не доходили. Пульхерии Егоровне было не до верности мужа из-за тяжелой болезни, которая мучила ее не первый год.
Она дни и ночи проводила в кровати, в спальне на втором этаже большого дома. Почти каждый день Пульхерия звала к себе батюшку. Ждала его, вытягивая худую, жилистую шею, и высматривала в окне. Тот же покорно ездил, являлся усталый, с запахом ладана в бороде.
Пока в один из дней Федор Иванович на просьбу супруги не ответил с раздражением:
– Негоже человека столько гонять. Занят батюшка, завтра приедет.
Только в тот день все же пришлось послать за священником… Потому что единственный раз, когда батюшка не заглянул в дом купца, Пульхерия затихла навсегда.
Через четыре месяца после ее ухода Федор Иванович повел Аграфену к алтарю. Кто-то посмеивался над их союзом, кто-то неодобрительно качал головой.
– Невеста-то уже с ребенком! Во грехе жили при живой жене!
– Жених седой уже, а туда же, молодку взял!
– Так и она ведь не за красоту полюбила, а за полные закрома! Неужто нищая крестьянка откажется за купца пойти!
Но тем не менее на свадьбу явилось множество гостей, гуляния устроили широкие и шумные.
Явился поздравить молодых и Кузьма, младший брат Федора. Невесте он преподнес подарок – шаль с кистями. Он улыбался, целовал руку невесте. Аграфена приняла шаль, поклонилась родственнику.
Но когда пошла с кувшином за квасом, услышала голос Кузьмы. Тот сидел за дальним концом стола и говорил старшему сыну Федора Пантелеймону:
– Прислуга батюшку вашего окрутила. Подолом махнула, бабы такое умеют. Ну ничего, поглядим.
Аграфена тогда не повернула головы на своего обидчика. Пускай мелет языком, сколько захочет. Как бы ни судили и рядили, а она теперь законная, венчанная супруга Федора Ивановича. Лишь ковш в ее руке чуть звякнул о край кувшина.
***
После свадьбы принялась она обживаться в доме как хозяйка. И дела вела так, что все удивлялись, откуда в простой крестьянской бабе такая хватка.
Аграфена часто серчала на прислугу, знала каждую их хитрость. И если нужно было, не гнушалась сама сделать тяжелую работу. Вот как сегодня: деловито подоткнув юбку, сама терла полы, пока не заблестят.
Пасынков мачеха не обижала, заботилась, как о родных детях. Дочку свою хоть и любила без памяти, но лишнего не разрешала, баловала редко. Девочка одевалась просто, не как купеческая дочка, ела со всеми за общим столом, работала по дому наравне с прислугой.
Федор в жене молодой души не чаял. Всего лишь раз утаил он от Аграфены кое-что… Она зашла в спальню и успела увидеть, как муж читает какую-то бумагу и хмурится.
– Что случилось? – забеспокоилась она тогда.
Но Федор Иванович лишь покачал головой, спрятал бумагу в шкатулку и убрал в иконный угол. Губы его сжались в тонкую полоску:
– Тебе о том лучше не знать.
Аграфена отступила назад, не сказав ни слова, уважала мужа, спорить с ним не привыкла.
Жизнь их шла своим чередом: Федор Иванович торговал мануфактурой, Кузьма помогал в лавке, Аграфена занималась домом.
***
Однажды Аграфена по дороге из лавки столкнулась с дьячком Терентием. Тот тащил огромную корзину с пожитками, утирая слезы. И пожаловался сердобольной женщине, что Кузьма задумал занять церковную сторожку под склад. Мол, помещение пустует, а старик проживет и в каморке при звоннице.
Руки тихого, доброго старика дрожали, а глаза слезились, когда он рассказывал, что Кузьма уже привел плотника мерить двери. Стерпеть такого Аграфена не смогла.
И хоть в дела мужа никогда не лезла, в тот вечер она обратилась к Федору:
– Заступись за Терентия, прошу! Нехорошо старика из дому гнать. Ведь в сторожке ни окон, ни печи, как в хлеву будет жить.
Федор поразмыслил над ее словами и велел брату оставить сторожку в покое. Кузьма отступил. Терентий после этого кланялся Аграфене при каждой встрече, а она отмахивалась. Чего там, дело обыкновенное.
Жизнь текла своим чередом, от будней к праздникам. Подросли сыновья, Акулинке стукнуло уже четырнадцать. И Аграфене казалось, что жизнь ее сложилась хорошо. Даже косые взгляды Кузьмы не смущали. На застольях, когда обнимал Федор молодую жену со словами: «Дороже тебя у меня никого нет. Все у вас с Акулинкой будет хорошо, пока я жив», Кузьма молча разглядывал дно своей чарки.
Аграфена старалась не обращать внимания на его хмурое лицо и угрюмый взгляд. Все неважно, когда все хорошо. Внутри от слов мужа разливалось что-то теплое, мягкое.
Счастье, что дом – полная чаша, что муж любимый рядом, семья вокруг.
Вот только рухнула ее налаженная жизнь однажды… Не стало Федора одним днем. Да так, что и опомниться никто не успел. Что-то испугало коней на мосту через овражек, они понесли. Повозка опрокинулась и придавила Федора. Его привезли в грязной одежде, уже холодного, с черным лицом.
Долго Аграфена в страшной растерянности топталась рядом и не смела прикоснуться к мужу. Не могла поверить, неужто все? Ведь даже не попрощались…
Она не плакала на проводах. Стояла рядом, сцепив руки перед собой, и лицо у нее было, будто вырезано из дерева. Шептались все вокруг, что молодая жена даже слезы не пролила. А у нее онемели губы, в горле застрял страх - что же теперь будет.
Только когда все закончилось, одна Аграфена отправилась к его месту. И уже там, под свежим крестом на холме, завыла, запричитала. По-деревенски, протяжно, раскачиваясь всем телом, как когда-то плакала над потерей мамы.
А когда вернулась домой, там по комнатам ходил Кузьма. И по-хозяйски распоряжался прислугой.
Аграфене велел, указывая на спальню:
– Где ключи? Отопри, бумаги брата разобрать надо. Теперь придется мне не только лавкой, а всем хозяйством заниматься. Сыновья у Федора малы еще, чтобы купеческое дело вести.
Аграфена перегородила ему проход, сдвинула густые брови. Вот что задумал Кузьма: хозяином и в доме стать. А вдову законную в угол задвинуть и не спрашивать ни о чем.
Сказала резко:
– Мужнина комната. Я сама разберу.
Кузьма переменился в лице от ее отпора. Долго смотрел колючим взглядом. Потом оглянулся на племянников, которые топтались рядом, оглянулся на прислугу… и не решился с Аграфеной спорить.
Скрипнул зубами, но отступил.
Ночью Аграфена долго не спала. Поднялась с кровати и тихо, чтобы ни одна половица не скрипнула, пробралась к иконному углу. Пошарила за ликами святых и вытащила запылившуюся шкатулку.
Внутри лежали бумаги Федора Ивановича – распоряжения, счета.
Среди них был сложенный вчетверо листок, исписанный знакомым почерком. Наклонным, разгонистым, как муж писал. Но подпись была внизу не только его. Аграфена хоть и знала счет, но читать не умела. Смогла разобрать в полутьме подпись – «Кузьма». А ниже цифры в одну строку.
Аграфена долго вертела бумагу. Сложила под подушку и не смогла до утра уснуть. Обратно убирать в шкатулку не стала. Когда рассвело, спрятала записку в подкладку своей зимней одежды. Распорола душегрею, сунула бумагу, а потом зашила ее грубыми, широкими стежками.
Зачем, сама не знала. Просто мелькнула мысль, а вдруг пригодится… Ведь рыскал Кузьма по дому, искал что-то важное, но не нашел. Может, вот эта записка и нужна была ему? Правда, больше Кузьма ничего в спальне брата не искал. Не до того ему было, осмелел он без Федора, взял все в свои руки. Лавку, хозяйство, дом.
И жизнь при нем стала тяжелой для Аграфены. Пасынки, еще молодые совсем парни, хоть и были наследниками, но слушались дядьку безропотно.
Кузьма же этим пользовался, греб все под себя.
Аграфене с Акулиной выделял он денег на жизнь скудно. Нарядные сарафаны быстро износились, вместо сапожек и ботинок остались лапти. Обедали пустыми щами да корками хлеба.
Прислугу всю Кузьма разогнал, мол, и сама хозяйка убираться горазда.
Когда приходила Аграфена в лавку за провиантом, он улыбался и кивал ей перед людьми. Шептал им:
– Мы ж не звери. Как же не пожалеть вдовицу с сироткой. Вот приходится заботиться о них вместо братца. Не выгонять же ее из дому. Хоть и крестьянского она роду, с Федором во грехе жила, дочка у нее – прижиток. Да вот привечаем, помогаем, кормим по доброте своей.
А наедине повадился ворчать, приходя в дом:
– Сколько можно сидеть на чужой шее? Девка твоя растет не по дням, а по часам. И ест за троих. А уж лаптей сносила сто пар! Одни расходы на вас! Скоро сам по миру пойду.
Однажды старший пасынок, который возмужал к тому времени, заступился за нее. Кузьма за обедом привычно заладил про кусок хлеба, упрекнул Аграфену тем, что посмела дочке дать калач с чаем.
Как пасынок хлопнул ладонью по столу:
– Уже довольно! Она ведь столько лет батюшке была женой хорошей, неужели не заслужила жить хорошо? В лавке торговля идет каждый день, а они живут как нищенки. Вы же их куском попрекаете, батюшка бы такого не допустил.
Кузьма скривил лицо. Кричать не стал, наоборот, тихо и едко процедил:
– А ты что за нее встал? Что она для хорошего сделала, а? Она тебе не мать, она для тебя прислуга. Работница-чернавка, которую в дом взяли полы мыть. А она к твоему отцу полезла. При живой жене! Грешила с ним, девку эту прижила незаконную. Как змея пригрелась и ждала своего часа. Ждала, пока матушка твоя Пульхерия уйдет.
– Да кто его знает, может, и чего ей посыпала. Чтобы быстрее свести и твоего отца окрутить!
Пасынок обернулся на Аграфену. Ждал, что она скажет хоть слово в свою защиту.
- Прогонит из дома, станем с Акулинкой нищенками бесприютными, – в страхе думала Аграфена.
Потому молчала, опустив низко голову. Язык будто окаменел, готовые уже сорваться с языка слова замерли на губах. Не раскрыла рта, испугалась… Что если сейчас встанет на сторону пасынка, погонит и ее, и дочку Кузьма прочь. Слишком много власти у него в руках стало. Забрал он не только лавку, но и всю ее жизнь.
Из-за ее молчания и покорности пасынок тогда поднялся из-за стола и вышел. И больше за нее никогда не заступался.
И Кузьма, почуяв свою силу, решил Аграфену окончательно изничтожить…
ПРОДОЛЖЕНИЕ РАССКАЗА В ПРЕМИУМ (правила Дзена не позволяют в свободном доступе публиковать подобное) 2 часть