Я стояла в коридоре в одном сапоге и слышала, как он говорит по телефону: «Марина их любит, они там как свои».
Я никогда не говорила этого. Ни ему, ни себе.
***
Рюкзак висит на крючке у двери с прошлого сентября. Синий, с отражателями по бокам. Я брала его в рассрочку — три платежа по восемьсот двадцать рублей. Дима тогда примерял его перед зеркалом в прихожей и говорил, что он «как у космонавтов».
Я каждый раз смотрю на него, когда прихожу домой.
В тот вторник мы шли со школы пешком — маршрутка не пришла, а такси было бы двести сорок рублей, которые я решила не тратить. Дима нёс рюкзак сам, хотя я предложила. Восемь лет — уже принципиальный.
По дороге зашли в «Пятёрочку». Я взяла куриные бёдра, гречку, пакет кефира и батон. Итого — шестьсот семьдесят рублей. До зарплаты четыре дня, на карте чуть меньше трёх тысяч.
Дома Дима сразу сел за уроки — у него контрольная по математике в четверг. Я поставила курицу, порезала лук, открыла окно. Во дворе кто-то гонял мяч.
Телефон зазвонил в семь двадцать.
— Слушай, — сказал Алексей, — дети в эту субботу приедут. Я обещал им пиццу и, может, в кино. Ты как?
Он спрашивает «ты как» таким голосом, будто это вопрос о погоде.
— Во сколько?
— Ну, часов в двенадцать. И до вечера где-то.
— Хорошо.
— Слушай, там ещё — Катя просила, чтобы Артём взял с собой форму. Спортивная секция в воскресенье. Ты не могла бы постирать к субботе?
Пауза была секундная. Я не знала, зачем считаю её длину.
— Хорошо, — сказала я.
Положила телефон на подоконник. Курица шкворчала в кастрюле. Дима из комнаты крикнул: «Мам, как пишется "параллельно"?»
Я ответила. Перемешала гречку. Посмотрела на рюкзак в прихожей.
Всё было как обычно.
***
Артём и Соня приехали в начале первого. Артёму одиннадцать, Соне девять. Артём сразу прошёл к телевизору, Соня спросила, есть ли у меня кошка. Кошки нет.
Алексей был в хорошем настроении. Он обнял детей, потрепал Диму по голове — они нормально ладят, без дружбы, но без конфликтов. Дима показал Соне свои карточки с динозаврами. Она вежливо посмотрела.
— Едем? — спросил Алексей.
— В «Додо»? — спросила я.
— Ну да, давай туда. Им там нравится.
Мы ехали на его машине, трое детей и двое взрослых — тесновато, но Соня худенькая. Артём всю дорогу объяснял Диме правила какой-то игры на телефоне. Дима слушал серьёзно, кивал.
В «Додо» взяли две большие пиццы и молочные коктейли. Алексей в тот момент объяснял Артёму что-то про меню — тот хотел пиццу с ананасами, Алексей был против. Я потянулась за картой. Кассир смотрел на меня. Я заплатила.
Тысяча восемьсот сорок рублей.
Мы ели за длинным столом у окна. Соня деловито отодвигала корочки, Дима молча съел два куска и остановился — он умеренный в еде, я не знаю в кого. Алексей рассказывал детям про какую-то речку, где они рыбачили прошлым летом. Дети смеялись. Я слушала.
— Ещё возьмём? — спросил Алексей у детей.
— Нет, спасибо, — сказала Соня.
— А мороженое? — сказал Артём.
— Потом лучше в кино возьмём попкорн.
Соня посмотрела на меня. Спросила тихо, почти шёпотом:
— А вы с нами пойдёте? Тётя Марина?
— Пойду.
Она кивнула и вернулась к своей корочке.
После пиццы поехали в торговый центр. Кино начиналось в три, до этого дети походили по этажам. Соня остановилась у витрины с мягкими игрушками — там стоял огромный кот с бантом. Смотрела долго.
— В следующий раз, — сказал Алексей.
Это прозвучало не как отказ, а как обещание.
Билеты брали на троих детей и двух взрослых. Алексей полез в куртку, потом в джинсы.
— Слушай, я кошелёк оставил дома. Ты не можешь пока оплатить?
Пока.
Я заплатила за пять билетов и попкорн на всех. Дима взял маленький, без карамели. Артём попросил большой с карамелью и сырный Соне.
Итого еще: две тысячи четыреста рублей.
Я не сказала об этом вслух. Сложила чек и убрала в карман куртки. Не знаю зачем — просто не выбросила.
В темноте кинозала Дима сидел рядом со мной. В какой-то момент взял меня за руку. Просто так — не потому что страшно, фильм был про роботов. Просто взял.
Я подумала: один чек. Пока один.
***
«Разберусь потом» — он сказал это первый раз в ту субботу.
Второй раз — через неделю. Дети снова приехали, нужно было купить продукты на всех. Я как раз собиралась в магазин — написала список для пятерых вместо троих. Алексей сидел на кухне с телефоном.
— Скинешь потом за продукты?
— Да, разберусь потом.
Тогда же, в тот второй раз, я впервые почувствовала, что список в телефоне стал другим. Раньше я писала туда: гречка, кефир, хлеб, куриное филе. Теперь: хлеб, гречка, кефир, куриное филе, сок детский, сосиски, творожки. Пять человек едят иначе, чем трое.
Я стояла у молочного стеллажа в «Пятёрочке» и смотрела на две упаковки творожных сырков по сорок два рубля каждая. Взяла обе. Убрала телефон в карман.
Третий раз — ещё через неделю. Я уже не спрашивала.
За три субботы у меня в кармане куртки лежало три чека. Я их не складывала специально — они просто оставались. Четыре тысячи триста, две тысячи восемьсот, три тысячи девятьсот. Я помню цифры — это привычка со времён первого брака, когда считать надо было внимательно.
Холодильник опустел в пятницу вечером. Зарплата в понедельник.
Я сделала Диме яичницу с хлебом и сказала, что это ужин. Он ничего не сказал — просто ел и рассказывал про физкультуру. Они бегали на время, и он пришёл третьим. Я слушала и думала, что в понедельник куплю гречку и куриное филе.
***
В ту же пятницу пришла Валентина Сергеевна.
Она всегда приходит с чем-нибудь — то с пирогом, то с банкой варенья. В этот раз принесла печенье в жестяной коробке с выцветшими розами на крышке. Прошла на кухню, поставила чайник сама, как будто давно живёт здесь. Устроилась на табурете у окна, сняла кардиган, повесила на спинку.
Алексей куда-то вышел по телефону, и мы остались вдвоём.
— Я смотрю, ты хорошо ладишь с детьми, — сказала она, помешивая чай. — Артём мне говорил — тётя Марина вкусно готовит. Соня рисунок тебе нарисовала, дома забыла.
Я кивнула.
— Другая бы не приняла так. Детки ведь ни в чём не виноваты.
Она говорила это мягко, с теплом — как будто делала комплимент. Я смотрела на жестяную коробку и думала: это похвала или инструкция.
— Вы чай будете? — спросила я.
— Уже налила, спасибо, Мариночка.
Дима из комнаты крикнул, что не может найти линейку.
Я встала и пошла помогать. Линейка лежала под тетрадями.
***
В среду я пришла из магазина — молоко, хлеб, творог, яблоки. Пакет был тяжёлый, я поставила его у двери, чтобы снять обувь. В квартире было тихо. Дима у соседки — они с её сыном делают какой-то проект про космос.
Из комнаты доносился голос Алексея. Он говорил по телефону — ровно, спокойно, как говорят о чём-то решённом.
— Нет, всё нормально, не переживай. В эту субботу заберу с утра, покормим нормально. Да дома у меня, где ещё. Марина их любит, они ей как свои.
Я стояла в коридоре в одном сапоге.
Марина их любит.
Я не говорила этого. Ни разу, ни ему, ни себе. Я нормально отношусь к чужим детям — они не сделали мне ничего плохого. Но это не одно и то же. Он сказал слово, которого не было, и поставил его вместо объяснения. Вместо денег. Вместо разговора.
Марина их любит — значит, всё нормально. Значит, можно не думать.
Он говорил ещё что-то — про выходные, про какую-то секцию. Я не слушала. Медленно поставила пакет на пол. Молоко глухо стукнуло об пол.
Встала, прошла на кухню. Включила чайник.
Достала из кармана куртки чеки. Положила на стол рядом друг с другом. Потом вернулась в коридор, подняла пакет с продуктами, поставила на кухонный стол.
Алексей вышел через пару минут. Улыбнулся.
— О, ты пришла. Ужинать будем?
— Будем.
Села за стол. Чайник начал шуметь.
Чеки лежали передо мной. Я смотрела на цифры и думала, что у меня есть тетрадный листок в клеточку. И ручка. И хорошая память на числа.
***
Я написала всё в тот же вечер, когда Дима уснул.
Листок из его тетради в клеточку — он не заметит, там ещё много. Ручка синяя, цифры ровные. Я не торопилась.
Две субботы с пиццей, кино, попкорном. Продукты три раза. Один раз такси, потому что Алексей попросил забрать детей со станции — у него не получалось. Мелочи, которые не считаются за мелочи, когда их складываешь.
Восемнадцать тысяч четыреста рублей. Два месяца.
Я положила листок на кухонный стол и легла спать.
Утром Алексей встал раньше меня . Я вышла на кухню в половину восьмого. Он пил кофе и смотрел в телефон. Листок лежал между нами на столе.
Он посмотрел на него. Потом на меня.
— Что это?
— Считала расходы.
Он взял листок. Прочитал. Положил обратно.
— Ты деньги считаешь?
— Да. А ты?
Он помолчал. Сделал глоток кофе.
— Марин, ну я же не отказываюсь. Просто сейчас напряжённо — объект заморозили, я жду расчёта.
— Ты ждёшь расчёта два месяца.
— Ну, скоро будет.
Я налила себе чай. Села напротив.
— Алёш, я не прошу всё сразу. Я говорю, что это не должно работать так: ты обещаешь детям, а плачу я.
— Я же не специально.
— Слышу.
— Они мои дети, я не могу им отказать.
— Понимаю. Но я — не их мать. У них есть мать.
Он посмотрел в окно. На улице было серое утро, кто-то прогревал машину во дворе.
— Ты считаешь каждую копейку, — сказал он. Не грубо — скорее удивлённо, как будто узнал что-то неожиданное.
— Да. Потому что мне надо знать, сколько у меня есть до следующей зарплаты. У меня Дима.
Он кивнул. Но как-то так — когда кивают, чтобы разговор закончился.
Допил кофе. Встал, надел куртку.
— Вечером поговорим нормально, ладно?
Я кивнула.
Дверь закрылась. Я взяла листок со стола, сложила вчетверо и убрала в ящик — туда, где лежат чеки.
Дима вышел из комнаты взлохмаченный, в пижаме.
— Мам, дядя Луша уже ушёл?
— Ушёл.
— А что на завтрак?
— Сейчас сделаю. Яичница пойдёт?
— Пойдёт.
Я достала яйца. За окном машина во дворе наконец перестала гудеть.
***
Валентина Сергеевна пришла в четверг, без звонка — она никогда не звонит заранее.
Алексей был дома. Я слышала, как они разговаривают на кухне, пока разбирала сумку в прихожей. Голос у неё негромкий, но слова доходят чётко.
— Лёша, она же понимает, что дети не виноваты.
— Ма, мы разговаривали уже.
— Я просто говорю. Артём спрашивал, когда снова приедет к вам. Привязался.
Я прошла на кухню. Валентина Сергеевна сидела с чашкой чая — налила себе сама, как всегда. Улыбнулась мне.
— Мариночка, я не в обиду. Просто дети ни в чём не виноваты. Они к тебе тянутся.
— Я не говорила, что виноваты.
— Ну вот. Ты же понимаешь.
Она говорила ровно, с той интонацией, когда человек уверен, что объясняет очевидное. Не давила — объясняла. Это почти хуже.
Я поставила чайник. Стояла спиной и слушала, как она рассказывает Алексею про Артёма — что у него контрольная, что он нервничает, что мальчику нужна стабильность. Хороший мальчик. Сложный возраст.
Она ушла через полчаса. Алексей проводил её до двери, вернулся, сел.
— Она не со зла, — сказал он.
— Я знаю.
У него зазвонил телефон. Он посмотрел на экран, вышел в коридор. Говорил тихо — голос в трубке я не разбирала.
Через пять минут вернулся.
— Катя звонила. Говорит, Соня простыла, в субботу не приедут.
Я кивнула.
В тот же вечер позвонила Наташа — мы дружим вместе лет десять, с институтского общежития. Когда я начала встречаться с Лешей они быстро нашли общий язык.
— Ну как вы там? — спросила она.
— Нормально.
— Алексей говорил, ты расстроилась из-за денег.
Я помолчала секунду.
— Он тебе звонил?
— Написал. Мариш, ну ты понимаешь — он отец. Дети есть дети. Ты же знала, на что шла.
Вот оно второй раз. «Ты знала».
— Наташ, я знала, что у него дети. Я не знала, что буду их содержать.
— Ну, содержать — это громко сказано.
— Восемнадцать тысяч за два месяца — это как?
Она помолчала.
— Ну, он же не специально. Проблемы сейчас с объектом.
— Слышала уже. Он никогда не специально.
Мы поговорили ещё немного — про её работу, про погоду. Попрощались нормально.
Я убрала телефон. Дима спал. В квартире было тихо.
Я достала из ящика листок в клеточку и чеки. Положила рядом. Три голоса за два дня — муж, свекровь, подруга. Все говорят разными словами, но текст один: войди в положение.
Я сложила всё обратно и закрыла ящик.
***
Алексей сам начал разговор в пятницу вечером.
Дима был у бабушки — моей мамы, она забрала его на выходные. В квартире было непривычно тихо, только холодильник гудел на кухне.
Алексей сел за стол. Я стояла у окна.
— Марин, давай поговорим нормально.
— Давай.
— Ты из-за денег на меня обиделась?
— Я не обиделась. Я сказала, что не готова платить за твоих детей.
Он потёр лицо ладонями. Это у него жест усталости — я уже знаю.
— Ну ты же знала, что дети у меня есть.
Вот она. Главная фраза. Он произнёс её спокойно, как аргумент. Как будто этим всё объясняется.
— Знала, — сказала я. — Я не против твоих детей, Алёша. Я против того, что ты их содержишь за мой счёт.
— Я верну.
— Ты говоришь это два месяца.
— Объект заморозили, я же объяснял.
— Слышала. И пока объект заморожен — я плачу за пиццу, за кино, за продукты. Для двоих чужих мне людей.
Он поднял глаза.
— Они не чужие.
— Для тебя — да. Для меня — пока чужие. Я их почти не знаю.
Он встал. Прошёлся по кухне.
— Значит, ты хочешь, чтобы я вообще детей не привозил?
— Нет. Я хочу, чтобы когда ты привозишь детей — ты платил за них сам. Полностью. Это твои дети и твоя ответственность.
— А если денег нет?
— Тогда не обещай им пиццу и кино.
Он остановился у холодильника. Смотрел на меня так, как смотрят, когда ждут, что человек сейчас отступит. Смягчится, скажет «ладно, не важно», поставит чайник.
Я не поставила.
— Либо это меняется, — сказала я, — либо мы живём отдельно. Не потому что я злая. Потому что у меня есть один ребёнок, и я работаю для него в первую очередь.
Алексей посмотрел на меня ещё секунду. Потом взял куртку со спинки стула.
— Я поеду к матери. Подумаю.
— Хорошо.
Дверь закрылась. Я подошла к окну. Во дворе горели фонари. Кто-то выгуливал собаку у дальнего подъезда.
Постояла. Потом пошла ставить чайник.
***
Алексей не вернулся ни в субботу, ни в воскресенье.
Я не звонила. Он написал в воскресенье днём — «думаю» — я ответила «хорошо». На этом всё.
Мама привезла Диму в субботу утром. Зашла на пять минут, посмотрела на меня внимательно, ничего не спросила. Только сказала: «Холодно будет, возьмите куртки потеплее». Уехала.
Дима покрутился по квартире, понял, что Алексея нет, и не спросил где. Восемь лет — уже чувствует, когда не надо спрашивать.
— Мам, а мы сегодня куда-нибудь пойдём?
— Пойдём. На рынок, и потом придумаем.
— На рынок скучно.
— Там клубника появилась. Видела в среду.
Он подумал.
— Ладно.
Мы вышли в половину одиннадцатого. Дима надел рюкзак — он всегда его берёт, даже если идти некуда. Говорит, что так удобнее. Я не возражаю.
На улице было прохладно, но по-весеннему — когда солнце уже греет, а тень ещё нет. Мы шли пешком, Дима рассказывал про проект по космосу — они с Петькой сделали макет из картона, но у Петьки дома нет фольги, и Дима хочет принести свою.
— Принесёшь.
— А у нас есть?
— Есть. В ящике под плитой.
Он кивнул и продолжил про Петьку.
На рынке было людно — суббота. Пахло свежим хлебом. Клубника лежала в зелёных лотках у второго ряда — первая, мелкая, но красная.
— Вот, — сказал Дима. — Берём?
— Берём.
Взяла триста граммов. Двести сорок рублей. Дима нёс пакет сам — торжественно, как будто это важное задание.
Обратно шли через сквер. На скамейках сидели пенсионеры, двое мужчин играли в шахматы. Дима немного притормозил посмотреть — он любит шахматы, мы иногда играем вечерами.
— Мам, а мороженое будет?
— Будет.
— Нам хватит денег?
Я посмотрела на него. Он спросил без тревоги — просто уточнил, как уточняют про погоду.
— Да, хватит.
Мы взяли по стаканчику у киоска у выхода из сквера — пломбир в вафельном, по семьдесят рублей. Дима взял с шоколадной крошкой, я без.
Сели на скамейку. Солнце грело макушку. Дима ел мороженое и смотрел на шахматистов. Я смотрела на тополя — они уже начали пушить, совсем чуть-чуть.
Было тихо. Не тревожно — просто тихо.
Дима доел, вытер руку о куртку. Я сделала вид, что не заметила.
— Пошли домой? — спросил он.
— Пошли.
Мы пошли по аллее — он чуть впереди, я следом. Воздух был чистый.