Он ушёл, когда Мите было два года. Просто собрал вещи, бросил на стол ключи от квартиры и сказал: «Я так больше не могу. Ты меня душишь». Я стояла в прихожей с ребёнком на руках и смотрела, как он застёгивает ботинки. Не плакала, не кричала — просто смотрела. Когда дверь захлопнулась, Митя спросил: «Папа ушёл?» Я ответила: «Папа ушёл ненадолго. Папа вернётся».
Он не вернулся. Ни через неделю, ни через месяц, ни через год. Я подавала на алименты — он не платил ни копейки. Сначала скрывался, менял телефоны, увольнялся с работы, заметал следы. Потом просто исчез. Я звонила его матери — она бросала трубку. Писала его друзьям — они отмалчивались. Он растворился в воздухе, оставив после себя только долги и пустую кроватку, в которой Митя спал, прижимая к себе его старую футболку.
Первые годы были самыми трудными. Я работала на двух работах, брала подработки, считала копейки. Митя рос, спрашивал об отце, и я не знала, что отвечать. Сначала говорила: «Папа далеко, он работает». Потом — «Папа занят, но он тебя любит». Потом просто замолкала. Митя тоже перестал спрашивать. Он взрослел и, кажется, всё понял раньше, чем я нашла в себе силы сказать правду.
А потом я узнала, что он жив. Случайно, через общую знакомую. У него была другая семья. Жена, двое детей, дом в пригороде. Он ни разу не поинтересовался Митей. Ни разу не перевёл ни рубля. Ни разу не позвонил. И тогда во мне что-то перегорело. Я устала ждать, устала надеяться, устала бояться. И я решила: я сама поставлю точку в этой истории.
Я обратилась в суд. Подала заявление о признании его безвестно отсутствующим. Собрала документы: справки из полиции, ответы от приставов, показания свидетелей. Прошёл год — его признали без вести пропавшим. Ещё через три года я подала новое заявление — о признании умершим.
Это было странное чувство. Я стояла в зале суда, слушала, как судья зачитывает решение, и понимала: всё кончено. Для государства мой бывший муж перестал существовать. Митя получил пенсию по потере кормильца. Я перестала вздрагивать от каждого звонка в дверь. Мы начали жить заново.
А он в это время пытался жить своей новой жизнью — и не мог. Однажды он пошёл снимать деньги в банкомате, а карту заблокировали. Потом перестала работать сим-карта. Потом в аэропорту его тормознули пограничники — паспорт был недействителен. Он бросался в инстанции, требовал объяснений, и где-то в кабинете чиновника ему наконец показали базу данных. «Вы умерли», — сказали ему. Он сначала смеялся, потом кричал, потом побелел и вышел, хлопнув дверью.
Он понял, чьих это рук дело. И пришёл к нам.
Я открыла дверь — и увидела его. Постаревшего, седого, с бешеными глазами. Никаких цветов. Никаких извинений. Он с порога рванулся в квартиру.
— Ты что наделала?! — закричал он. — Ты меня похоронила! Я не мог снять деньги, я не мог уехать, я никто по твоим бумажкам! Ты в своём уме?!
Я отступила на шаг, но не испугалась. Митя встал за моей спиной — ему уже семнадцать, он выше отца и шире в плечах. Сын смотрел на человека, которого не видел пятнадцать лет, и молчал.
— Ты хотел исчезнуть, — сказала я спокойно. — Ты пятнадцать лет не платил алименты. Ты ни разу не спросил о сыне. Ты построил новую семью, забыл нас, вычеркнул. Я просто довела твоё желание до логического конца. Ты хотел умереть для нас — я тебе помогла.
Он замер. Смотрел на меня, на Митю. А потом вдруг сдулся. Плечи опустились, руки повисли.
— Это можно отменить? — спросил он уже тихо.
— Можно, — ответила я. — Через суд. Но я не буду этого делать. И Митя не будет. Живи как знаешь.
Он стоял и молчал. А я закрыла дверь и вернулась на кухню. Мы с Митей сели за стол, налили чай. Он не спрашивал, кто приходил. Ему было всё равно. Мы оба поставили точку. И нам было хорошо вдвоём.