Солнце уже клонилось к закату, когда похоронная процессия замерла у свежевырытой могилы. Вера, кутаясь в чёрное пальто, чувствовала себя не в своей тарелке — не столько из-за траурной церемонии, сколько из-за пристального внимания огромной вороны, устроившейся на почти облысевшей ветке берёзы. Маленькие чёрные глазки-бусинки птицы, казалось, прожигали насквозь, фиксируя каждое мимолётное движение девушки. Стоило Вере хоть немного отвести взгляд в сторону или переступить с ноги на ногу, как ворона тут же разражалась громким, зычным карканьем или угрожающе расправляла крылья. Но как только девушка вновь обращала лицо к назойливой птице, та моментально замолкала и продолжала своё молчаливое наблюдение, ни на секунду не отвлекаясь. Страннее всего было то, что всех остальных скорбящих ворона, казалось, совершенно не замечала — словно Вера стояла в полном одиночестве посреди этой вырытой могилы, которая уже начинала подстывать на ноябрьском холоде.
«Чего же этой птице от меня нужно? — с досадой подумала Вероника, покусывая губу и исподлобья поглядывая на чёрную нахлебницу. — Хотя о чём это я вообще? Птица просто сидит на своём месте, на дереве — это же её естественная среда обитания. Вороны на кладбище — самое обычное дело. А то, что она начинает каркать, когда я на неё не смотрю, — так это мне, наверное, просто кажется, я сама себя накручиваю из-за нервного напряжения. Надо просто отвернуться и перестать обращать на неё внимание. Это всё похороны так на меня действуют — стала слишком мнительной. Терпеть не могу кладбища, хотя и не то чтобы часто бывала на них раньше. На могилу к дедушке мы ходили, но это совсем не то же самое, что присутствовать на похоронах. И на бабушку я смотреть не могу… Никак не получится смириться с мыслью, что её больше нет рядом. Ведь ещё в пятницу утром она говорила со мной по телефону, шутила, вела себя как обычно. Я даже предположить не могла, что к вечеру её уже не станет. А ведь я ещё заехать к ней планировала после работы… Бабушка будто знала, что умрёт вечером, потому и отговорила меня, не хотела, чтобы я увидела её мёртвой. И теперь я не знаю, что хуже: узнать о смерти от соседей или самому наткнуться на бездыханное тело близкого человека. Всё, хватит, не хочу больше прокручивать это в голове. Спасибо и на том, что бабушка не мучилась, просто ушла во сне. И всё равно я никак не могу понять, как так выходит — человек живёт, и вот в один миг его не становится. Сердечный приступ. А ведь у неё здоровье было как у тридцатилетней, никогда на сердце не жаловалась. Неужели сердечный приступ может случиться на пустом месте? Господи, за что же так? Бабушка была по-настоящему хорошим человеком, она не заслужила…»
Поток тяжёлых мыслей Веры прервал глухой стук. Крышку гроба уже опустили и принялись заколачивать, и девушке на какое-то неуловимое мгновение почудилось, что бабушка вдруг открыла глаза и подмигнула ей, будто желая сказать что-то важное. В тот же самый миг ворона как обезумевшая зашлась отчаянным карканьем, нарушив кладбищенскую тишину. Вероника твёрдо решила ни за что не оборачиваться, просто игнорировать птицу, но та никак не унималась, её крики становились всё громче и настойчивее. Могильщики уже опустили гроб в выкопанную яму и вытянули верёвки. Люди стали по одному подходить к краю могилы и бросать горсти мёрзлой земли, которая глухо ударялась о деревянную крышку.
— Да бросьте в неё кто-нибудь чем-нибудь! — не выдержал и выкрикнул Викин отец. Борис Максимович Громов, всегда такой жизнерадостный, улыбчивый и выглядевший намного моложе своих пятидесяти шести лет, после известия о смерти матери словно постарел на два десятка лет. Его мощные плечи как-то осунулись, щёки ввалились, под глазами залегли тёмные тени, а густые угольно-чёрные волосы будто припорошило пеплом. Вера вздрогнула от этого неожиданного крика, настолько сильно он был наполнен болью и отчаянием, печалью и скорбью, которые переполняли отца. — Ворону эту проклятую пусть кто-нибудь прогонит!
— Папочка, не обращай на неё внимания, — Вероника мягко приобняла мужчину за плечи, стараясь его успокоить. — Пусть себе каркает, если ей так хочется. Может, она вместе с нами бабушку провожает и горюет.
— Да кто ей вообще позволил? — голос Бориса дрогнул, и он разрыдался, не в силах больше сдерживать эмоции. — Неужели мама не может отправиться в последний путь в тишине, без этого балагана?
— Боря, успокойся, это же просто птица, — мрачно посмотрела на ветку закутанная во всё чёрное Софья, Викина мать, и плотнее запахнула воротник пальто.
Ворона, словно услышав эти слова, вдруг издала звук, больше похожий на хриплый хохот, отчего Вере стало по-настоящему жутко. Птица не замолкала, её карканье разносилось эхом между старыми надгробиями. Кто-то из мужчин попытался швырнуть в нахальную птицу комьями замёрзшей глины, но ворона лишь перелетела повыше и продолжила своё издевательское «смеяться», будто дразня скорбящих. Девушка уставилась на неё в упор, мысленно приказывая замолчать, и, о чудо, ворона тут же успокоилась и вновь уставилась на Веру немигающим взглядом.
— Ну наконец-то, — проворчала Софья, прижимая к себе всё ещё всхлипывающего мужа и поглаживая его по голове.
До самого завершения печальной церемонии Вероника стояла не шелохнувшись, не отрывая взгляда от безумной птицы, которая, казалось, гипнотизировала её. Только когда на сформированном над могилой холмике разложили венки и живые цветы, ворона громко, почти торжественно каркнула в последний раз, расправила свои огромные, будто траурные крылья и тяжело взмыла в небо, скрывшись за верхушками голых деревьев. Скорбящие начали потихоньку рассаживаться по автобусу, чтобы отправиться на поминки. Вера же никак не могла заставить себя отойти от могилы. Ей всё казалось, что вот сейчас она проснётся, и вся эта жуткая история со смертью бабушки окажется лишь затянувшимся ночным кошмаром. С эмалированной таблички на неё смотрела Варвара Ивановна Громова, улыбаясь застывшей навечно мягкой, чуть грустной улыбкой. Взгляд на фотографии был такой родной, с едва уловимым укором, заглядывающий прямо в самую душу. От бабушки Вера никогда не могла ничего утаить, как, впрочем, и никто другой — Варвара Ивановна будто видела всех и каждого насквозь, наперёд зная развитие любого события.
— Прости меня, бабуленька, — прошептала Вероника, и по её щеке наконец скатилась одна-единственная скупая слезинка. Девушка не проронила ни слезинки за всё время с момента смерти Варвары. — Прости меня, дуру, что меня не оказалось рядом, когда ты так нуждалась во мне.
Положив на могильный холмик две белые лилии, Вера на мгновение прикоснулась кончиками пальцев к прохладному бабушкиному портрету. Пора было уходить — мама уже нетерпеливо махала ей из дверей автобуса. Вера глубоко вздохнула, поправляя воротник пальто, и сделала шаг назад. И тут её взгляд упал на что-то блестящее, лежащее прямо у оградки соседней могилы. Девушка нагнулась и разглядела тоненький золотой браслет, поблёскивающий в лучах бледного ноябрьского солнца.
— Ой, кто-то, наверное, потерял, — удивилась Вера вслух. — Может, из наших кто обронил? А если нет? В любом случае, надо бы спросить у всех. Если никто не признает, тогда обратно положу на место. А то чужую вещь с кладбища уносить ни в коем случае не стоит — примета плохая, да и владелец рано или поздно хватится пропажи.
Девушка протянула руку к браслету, коснулась его подушечками пальцев, и в то же мгновение прямо над её головой раздалось оглушительное «кар-р-р». Вера от неожиданности чуть не потеряла равновесие, но сумела совладать с собой и подняла глаза к небу… Но вместо унылого кладбищенского пейзажа перед ней внезапно возникла совершенно иная картина — ровное шоссе, всё белое от выпавшего снега. Сама же она почему-то сидела на пассажирском сиденье автомобиля.
— Пятого ноября ожидается сильный снегопад, — задорным, почти праздничным тоном вещал голос из автомобильного динамика. — Будьте предельно осторожны на дорогах, а сейчас наш эфир продолжит уже нашумевшая песня, которую крутят все радиостанции…
— Да чтоб тебя совсем! — громко и зло выругался водитель, с силой ударив ладонью по рулю.
Вера медленно, словно во сне, повернула голову и с изумлением узнала за рулём своего дядю, старшего маминого брата.
— Дядя Илья? — ошарашенно пробормотала девушка, не веря своим глазам. — Что происходит? Где мы?
— Что, Надя, ты совсем умом тронулась? — грубо огрызнулся мужчина, бросив на неё раздражённый взгляд. Он смотрел на Веру так, будто видел перед собой совсем другого человека — свою жену, а не племянницу. В его глазах мелькнуло что-то чужое, нездешнее. — Какой я тебе, к чёрту, дядя Илья? Ты сама-то соображаешь, что говоришь? И что происходит — ты что, не видишь, что ли? Этот идиот нас чуть в кювет не опрокинул на полном ходу! Далась тебе эта поездка к твоей матери! Ты посмотри только на дорогу — трасса обледенелая, как каток. По такой погоде опасно ездить, а тут ещё эти угорелые на встречку вылетают. Я тебе сколько раз говорил: не хочу я к твоей матери на дачу таскаться! Пусть сама там горбатится, если ей так неймётся. Она нас зовёт только тогда, когда самую тяжёлую работу нужно выполнять — брёвна таскать или огород перепахивать вдоль и поперёть по сто раз. Дача — это для отдыха, а не для каторги! Даже зимой от неё нет покоя. Спорить готов на что угодно — позвала она нас вовсе не шашлыки есть, а снег грести. Сидела бы уже в своей городской квартире и не выдумывала.
Вера с ужасом поняла, что видит происходящее глазами тёти Нади — словно стала ею, оказалась в её теле, слышит её ушами и чувствует её страх.
— Что? — окончательно растерялась Вера, не понимая ни слова из того, что он говорил. — Я вообще ничего не понимаю…
— Не понимает она, — зло усмехнулся дядя Илья, вновь переключая передачу. — Всё ты прекрасно понимаешь, просто вечно дурой прикидываешься, когда это выгодно. Такая же хитрая и ушлая, как и твоя мамаша. Всё, с меня хватит. Разворачиваемся и едем обратно, пусть сама со своим снегом разбирается.
Мужчина резко крутанул руль, намереваясь перестроиться на встречную полосу, чтобы развернуться. Автомобиль тут же занесло на покрытом спрессованным снегом асфальте, и машину начало кружить, как на льду.
— Нет! — закричала Вера что было сил, но было уже поздно.
На полном ходу в них влетела встречная машина, послышался оглушительный звук удара, звон разбитого стекла, и всё завертелось в хаотичном калейдоскопе — чёрное небо, белый снег, какие-то тени…
Очнулась девушка уже в больничной палате. С огромным трудом разлепив тяжёлые веки, она увидела перед собой белый, вылинявший потолок и почувствовала во рту противный привкус лекарств. Рядом с койкой стояла капельница, и прозрачная жидкость медленно капала в её вену.
— Пить… — прошелестела она пересохшими, потрескавшимися губами, с трудом ворочая языком.
— Митрофанова пришла в себя! — раздался чей-то взволнованный крик, и вокруг неё засуетились люди в белых халатах.
Вера не могла уловить нити ни одного разговора, слова сливались в сплошной гул, а лица расплывались перед глазами. Потом санитары повезли её по длинным больничным коридорам, и девушка вновь провалилась в глубокое забытьё. Когда она снова открыла глаза, рядом с кроватью сидел дядя Илья — тот самый мужчина, который был за рулём в её видении. Теперь она узнавала его черты, несмотря на бинты и ссадины. Его голова была туго перебинтована, а на лице красовались несколько крупных, уже начинающих заживать ссадин и свежие швы, стягивающие кожу.
— Наденька, — по лицу мужчины текли слёзы, он не вытирал их, словно не замечая. — Прости меня, умоляю, прости… Это я во всём виноват, только я, один…
— Что случилось? — едва слышно спросила Вера, чувствуя, как по телу начинает растекаться тупая, ноющая боль, которая почему-то сконцентрировалась в верхней части туловища. Ног же она не чувствовала совершенно, будто их и не было.
— Почему это с тобой случилось, а не со мной, старым дураком? — дядя Илья уже рыдал в голос, не стесняясь своих слёз, и его плечи тряслись от беззвучных всхлипов. — Врач сказал… сказал, что ты больше никогда не сможешь ходить… Позвоночник сломан в двух местах… Наденька, прости меня, Христа ради…
«Что? — в ужасе подумала Вера, чувствуя, как холодный страх сковывает грудь. — Но как я вообще оказалась в машине? Что за чушь происходит? Я совершенно точно помню, что и дядя Илья, и тётя Надя приехали на похороны вместе со всеми на автобусе… Как мы с ним тогда очутились в той машине? И почему он называет меня Наденькой? У него, судя по всему, серьёзная травма головы, но не может же он меня путать с собственной женой, с тётей Надей?»
— Только ничего не говори, — продолжал тем временем мужчина, вытирая лицо рукавом больничной рубашки. — У тебя челюсть повреждена, врачи сказали, что пока не стоит лишний раз шевелиться и напрягать связки. Боже мой, Боже… Ну почему так всё случилось? Чем же я тебя так прогневал?
Вдруг всё вокруг снова завертелось с бешеной скоростью. Перед Верой замельтешили люди — медсёстры сменяли повязки, ставили новые капельницы, санитары перекладывали её с кровати на каталку. Дни сменяли ночи с невероятной быстротой, словно кто-то перематывал плёнку. Вот дядя Илья, уже без бинтов, вкатил в палату инвалидную коляску; вот двое санитаров пересадили её на неё, стараясь не причинить лишней боли.
— Стойте! — закричала Вера, не в силах больше терпеть эту бесконечную круговерть. — Стойте же! Объясните мне наконец, что здесь вообще происходит?!
— Вера! — оглушительный голос матери разорвал видение, как острый нож. — Ты там застряла, что ли? Давай скорее, нам уже давно пора ехать, все ждут только тебя!
Продолжение :