Византийская империя, двор императора Феодосия II, 448 год от Рождества Христова
Основано на хрониках Приска Панийского, грека, который действительно был в гуннской ставке и описывал быт и нравы.
Эдекон впервые увидел стены Константинополя на рассвете.
Они были выше неба. По крайней мере, так ему показалось после долгой дороги по степи, где главное — не потерять горизонт, а здесь, у этих стен, никакого горизонта не было. Только камень. Только зубы крепости, готовые сомкнуться и перемолоть любого, кто подойдёт без спроса.
— Что это? — спросил он у переводчика, который сидел на коне слева, сутулый старик в чёрном.
— Город, — ответил тот. — Константинополь.
— Я вижу, что город. Я спрашиваю — зачем он?
Переводчик, грек по имени Евсевий, побывавший в гуннской ставке три года назад, знал, что от него хотят услышать правду. Но он знал и другое: правда иногда страшнее лжи. Особенно для воина, который привык к открытому полю.
— Он построен, чтобы защищать, — осторожно сказал Евсевий.
— От кого? — Эдекон прищурился. — От нас?
Евсевий промолчал. Эдекон усмехнулся.
— Вы строите стены, чтобы мы не вошли. А мы не строим стен, чтобы вам некуда было бежать.
Он тронул коня, и отряд двинулся к воротам.
За воротами было ещё страшнее. Людей — как муравьёв. Все куда-то спешат, толкаются, кричат. Повозки, ослы, собаки, дети. Эдекону захотелось достать саблю, но он сдержался. Он посол. Послы не рубят головы. По крайней мере, прилюдно.
— Куда мы едем? — спросил он.
— Во дворец, — ответил Евсевий. — Император ждёт вас.
— Император? — Эдекон сплюнул. — У нас один царь. Аттила. Остальные — пастухи.
Евсевий вздохнул, но ничего не сказал. Спорить с гунном, когда у того сабля на боку, а у тебя только перо для письма, — занятие бесполезное.
Дворец оказался слишком большим. Слишком богатым. Слишком ненастоящим. Эдекону казалось, что он идёт не по полу, а по облакам — так красиво выложены мозаики. Золото, серебро, каменья. Всё блестит. Всё кричит о богатстве.
— Зачем вам столько золота? — спросил он у чиновника, который встречал его у входа.
Чиновника звали Флавий. Он был гладким, сытым, с маленькими руками и большими амбициями. Ему поручили принять гуннского посла, и он уже жалел об этом.
— Золото… — Флавий замялся. — Золото нужно для украшения.
— Аттила сказал бы, что золото нужно для того, чтобы платить гуннам, чтобы они не сожгли ваш город.
Флавий побледнел.
— Вы, наверное, шутите, — прошептал он.
— Я не умею шутить, — сказал Эдекон. — Я умею рубить головы.
Он сказал это спокойно, почти ласково. Флавий захотел провалиться сквозь мозаичный пол.
Ужин был долгим.
Подавали незнакомые блюда — рыбу в мёде, мясо с фруктами, какую-то зелень, которую Эдекон отказался даже пробовать. Он ел руками. Византийцы смотрели с ужасом и отвращением. Но никто не сказал ни слова.
— Почему вы едите вилками? — спросил Эдекон у Евсевия, когда ужин кончился.
— Чтобы не пачкать пальцы.
— А если не пачкать пальцы, как понять, что еда настоящая?
Евсевий не нашёлся, что ответить. Эдекон вытер руки о скатерть. Флавий, сидевший напротив, издал какой-то странный звук — то ли вздох, то ли предсмертный хрип.
На следующий день Флавий объявил, что император желает оказать Эдекону высочайшую честь — приглашает его в термы.
— В термы? — переспросил Эдекон. — Это что?
— Баня, — объяснил Евсевий. — Вы будете мыться. Горячая вода, пар, холодная вода.
Эдекон побледнел. Потом покраснел. Потом снова побледнел.
— Меня хотят сварить?
— Нет. — Евсевий вздохнул. — Это ритуал очищения.
— Я чист. Я мылся три дня назад. В реке.
— Здесь моются каждый день.
Эдекон замолчал. Он думал долго, так долго, что Флавий начал нервничать.
— Хорошо, — сказал наконец гунн. — Я пойду. Но если меня сварят — ваши стены не помогут.
Термы оказались огромными. Мрамор, колонны, статуи. Горячий пар поднимался от бассейнов, и Эдекону вдруг стало трудно дышать.
— Раздевайтесь, — сказал Парамон, раб-банщик, маленький, юркий, с вечно мокрыми руками.
— Зачем?
— Чтобы мыться.
— Я могу мыться в одежде.
— Не можете.
Эдекон посмотрел на Евсевия. Тот развёл руками.
— Здесь так принято.
— У нас в степи не принято. У нас в степи если разделся — значит, или жениться, или умирать.
— Ни то, ни другое, — успокоил его Евсевий. — Просто мойтесь.
Эдекон снял тунику. Потом штаны. Потом сапоги. Он стоял голый, смущённый, злой, и все византийцы — чиновники, переводчики, рабы — делали вид, что смотрят в другую сторону. Но он видел, что смотрят. И страшно хотелось кого-нибудь убить.
Первая комната была тёплой.
— Прекальдарий, — объяснил Парамон. — Для начала.
Эдекон постоял, огляделся.
— И всё?
— Нет. Дальше — жарче.
Вторая комната была горячей.
Эдекон вспотел. Ему не нравилось. Он привык, что пот застывает на ветру, а тут пот тек по лицу, по груди, по спине, и высыхать не собирался.
— Дальше? — спросил он, едва дыша.
— Дальше — кальдарий, — сказал Парамон. — Главное отделение.
Кальдарий был адом.
Горячий пар поднимался от стен, от пола, от потолка. Эдекону нечем было дышать. Он хватался за мрамор, скользил, задыхался.
— Воды, — прохрипел он.
— Сейчас.
Парамон плеснул ковш воды на горячие камни. Пар поднялся такой густой, что Эдекон ничего не увидел. А когда увидел — рядом стоял банщик со скребком в руке.
— Что это? — закричал гунн.
— Скребок, — спокойно ответил Парамон. — Чтобы смывать грязь.
— Не надо! — Эдекон выхватил саблю — откуда она взялась в голой руке, никто не понял. — Не подходи!
Парамон замер. Евсевий, стоявший у входа, закричал:
— Уберите оружие! Это не пытка! Это скребок!
— Какой скребок?! — орал Эдекон. — Вы хотите содрать с меня кожу!
— Нет, кожу мы не сдираем, — пискнул Парамон. — Только грязь.
— Я чист!
Они стояли друг напротив друга: голый, мокрый, перепуганный гунн с саблей и маленький банщик со скребком.
— Положи саблю, — сказал Евсевий. — Я клянусь, это не оружие.
Эдекон посмотрел на него. Долго. Потом медленно опустил саблю.
— Если вы меня обманываете, — сказал он, — я вернусь в степь, соберу войско и сожгу этот город.
— Я знаю, — сказал Евсевий. — Поэтому не обманываю.
Скребок оказался безобидным. И даже приятным. Парамон водил им по спине Эдекона, и грязь — многодневная, степная, въевшаяся в кожу — скатывалась серыми хлопьями.
— Хорошо, — сказал Эдекон неожиданно для себя.
— Что? — не понял Парамон.
— Хорошо. Продолжай.
Парамон продолжил. Эдекон закрыл глаза. Впервые за много лет он чувствовал, как его тело становится лёгким, чистым, почти невесомым.
— Вы, греки, странные, — сказал он, не открывая глаз. — Моетесь горячей водой, едите вилками, спите на кроватях. Как вы не боитесь стать мягкими?
— А вы, гунны, как не боитесь не мыться совсем и пахнуть на версту? — спросил Евсевий.
Эдекон открыл глаза. Посмотрел на старого переводчика. И вдруг улыбнулся — впервые за всё время.
— Хороший вопрос, — сказал он. — Я подумаю.
Потом был фригидарий — холодный бассейн.
Эдекону не нужно было раздеваться. Он уже был голый. Он разбежался — голый, мокрый, счастливый — и прыгнул в ледяную воду.
Византийцы в ужасе закричали.
— Он утонет!
— Он простынет!
— Он умрёт!
Эдекон вынырнул, отплёвываясь, смеясь.
— Это как в степи! — заорал он. — Только горячей воды не надо! Холодная — настоящая!
Парамон перекрестился. Флавий, стоявший в дверях, схватился за сердце. Евсевий улыбнулся.
— Я же говорил, — сказал он. — Они закалённые.
После бани Эдекон был другим.
Он не стал мягче — он стал тише. Он не стал чище — он стал спокойнее. Он сидел на балконе, закутанный в халат, пил травяной чай и смотрел на город.
— Знаешь, — сказал он Евсевию. — Я расскажу Аттиле про вашу баню.
— Что ты ему скажешь?
— Скажу, что вы странные. Но не страшные.
— Этого достаточно.
— Наверное. — Эдекон помолчал. — Вы не будете воевать с нами?
— Мы не хотим воевать, — сказал Евсевий. — Мы хотим торговать.
— Торговля — это тоже война. Только медленная.
Евсевий не нашёлся, что ответить.
Через три дня Эдекон уехал.
Флавий подарил ему шёлковый халат, золотую чашу и два новых скребка — больших, красивых, с ручками из слоновой кости.
— Зачем мне это? — спросил Эдекон, глядя на скребки.
— Будете вспоминать нас, — сказал Флавий.
— Я вас не забуду, — пообещал Эдекон. — Даже если захочу.
Он сел на коня, махнул рукой, и отряд выехал за ворота.
В степи Эдекон достал скребок, повертел в руках и спрятал в седельную сумку.
— Никому не покажу, — сказал он. — Не поверят.
Год спустя Аттила умер.
Власть гуннов рухнула. Племена разбрелись по степи. Где-то среди шатров, в чьей-то старой сумке, лежал скребок — смешной, бесполезный, никому не нужный.
Но иногда, по ночам, когда ветер дул с юга, старые воины вспоминали: был один грек, который не боялся гуннов. И баня, где было очень жарко. И смех, который не заканчивался смертью.
Это было давно.
Это было в другой жизни.
Конец.
Спасибо, что прочитали. Если вам отозвалась эта история — поставьте ❤️, подпишитесь и напишите в комментариях:
🛁 — «я бы тоже испугался скребка»
🔥 — «варвары чище нас»
👏 — «хочу ещё таких рассказов»
#гунны #Византия #история #юмор #культурныйшок #Аттила #термы #баня #рассказ