Где-то между ночью и рассветом — лучшее время для процессии. Волки ушли в леса, петухи не проснулись, наступает время покойников. Здешнее небо не любит носить под собой мёртвых — слишком брезгливое, — и я чту это желание. Когда-нибудь придётся хоронить и его.
Я стою у гроба. Старый, потрескавшийся ящик явно не доживёт до следующей весны. Первой является девушка в простом чёрном платье. Она утверждает, что знала покойного; сочувственно киваю и кладу руку на плечо. Затем является мужичок со стёртыми, рабочими руками; он скорбит молча, в самом углу, изредка поглядывая на гроб. Ему и ещё нескольким подобным работягам предстоит нести его. Последними приходят сонные и недовольные старики — такие привыкли просыпаться ближе к вечеру, выпивать чашку чая с соседями и возвращаться в царство грёз. С каждым из них я здороваюсь вслух — таковы правила.
Прохожусь по списку — все в сборе. Только священник опаздывает — как всегда, с похмелья. За сто сорок четыре года в профессии я никогда не видел его трезвым. Поначалу беспокоился, что он сболтнёт лишнего о мёртвых, но это прошло. А вот и он.
Речь всегда одинаковая: о тяжести утраты, о необходимости оставаться верными Господу, о том, что покойный ныне в «лучшем» из миров. Однажды поинтересовался, как ему удаётся заставлять одни и те же слова звучать совершенно по-другому раз за разом. Тот в ответ налил водки, выпил её залпом, закусил подосиновиком и ответил:
— Вот тебе и весь секрет.
Священник заканчивает свою проповедь, и мужики подхватывают гроб. Тот поддаётся неожиданно легко, и те чуть не роняют его. Толпа сохраняет скорбное настроение, не замечая смущённых лиц рабочих.
Никто не помнит моего имени, даже родители. Специфика профессии почти как у палача. «Тот человек с похорон» вполне устраивает. Словно пастух, я следую за своим стадом в чёрных одеждах. Гроб аккуратно выскальзывает из паперти; пока всё идеально.
Окружённый извечной мерзлотой и серым полотном, что здесь называют небом, посреди дальнего севера стоит город Дольше. Странное, чудаковатое место: глиняные кибитки с крышей из соломы, особняки, многоэтажные ульи, измазанные серым цементом. Здесь можно встретить персон, лично знакомых с Наполеоном, тех, кто воочию наблюдал за рождением и смертью великих цивилизаций. Здесь никогда не кончаются темы для разговоров и в то же время живут самые молчаливые на свете люди. Сюда стекаются те, кто живёт слишком долго. Здесь не умирают, только забывают о том, как это делается. Моя задача — напомнить о том, как это делается.
С вечно серой высоты начинает падать первый снег. Когда кто-то в толпе замечает это, я громко и томно вздыхаю — напоминаю о скорби и о том, как к ней следует относиться.
Гроб медленно ползёт по улицам Дольше в абсолютной тишине. Время от времени к процессии присоединяются новые участники — обычные ранние прохожие, давно позабывшие о смерти. Тогда я делаю смурное лицо и пускаю пару слезинок — чтобы дать понять новоприбывшим о нужном настроении.
Мимо мелькает Дом культуры — большое здание, похожее на гигантский вигвам без окон и дверей. Из него доносится музыка.
Сегодня показывают записи из концлагерей — хороший выбор. Тощие несчастные пленники бьют в барабаны и перебирают струны контрабаса. Когда-то давно эту запись показывали и мне. Лица этих людей врезались в память навсегда — именно такого результата я стараюсь добиться на работе. Абсолютная всепоглощающая скорбь.
Здесь играют реквиемы, показывают документальные фильмы о массовых убийствах и авариях. Особенно любят и уважают Чернобыль. По праздникам ставят записи допросов: не пытки — только короткий момент осознания скорого конца.
Музыка прекращается. Из вигвама стройной шеренгой выходят дети, тихие и спокойные. Некоторые сразу же достают бутерброды с ветчиной и начинают есть — это традиционная пища Дольше. Учителя хорошо постарались — их подопечные уже привыкли к смерти и искренне в неё верят.
Я внимательно вглядываюсь в лица детей. Девочка, вышедшая последней, выглядит слишком грустно, кажется, вот-вот заплачет. Следует запомнить её и рассказать воспитателю: нужны дополнительные уроки.
Гроб минует Дом культуры, жующих детей и продолжает свой путь.
Звучит музыка: не траурная, а радостная и громкая — играет саксофон, он возвещает жизнь и счастье. Это не по плану, это поднимет всем настроение! Я просачиваюсь сквозь скорбящих и отправляюсь на поиски шума.
Я влетаю в кабак без названия, что напротив. Посреди запоздалых посетителей и подвальной тесноты возвышается музыкант, в руках он держит саксофон и глупо улыбается. Он счастлив играть даже для пустоты; именно такие люди всё и портят.
Я заталкиваю ему в руку мятую банкноту:
— Король Тигров.
Тот не удивляется — в Дольше давно ничему не удивляются, — кивает и начинает исполнять тоскливую и тихую песню.
— Погромче, чтобы на улице услышали.
Тот начинает дуть сильнее. Сонные посетители с похмельем начинают недовольно ворчать, но замолкают от одного моего взгляда.
Я остаюсь в кабаке ровно столько, сколько нужно, пока процессия не минует это злополучное место. Когда последний из скорбящих скроется за поворотом, я присоединюсь к ним — тихо и незаметно, как всегда.
Гроб останавливается у Дворца бракосочетаний; рабочие устали, говорят, плечи ноют. Я окидываю взглядом процессию. Уставшие и сонные, они явно хотят поскорее уйти домой обратно в постель. В таком случае следует дать передышку — уставший человек плохо скорбит.
Некоторые достают бутерброды с ветчиной, другие просто молча сидят на промёрзлой земле. Я гляжу на большое красивое здание Дворца бракосочетаний — здесь не регистрируют рождение и свадьбы. Тут живёт единственный в этом городе, кто знает моё имя, — сотрудница, с которой мы вместе оформляем мертвецов. А вот и она выглядывает из окна и кивает — я киваю в ответ. Кроме сотрудницы во Дворце только пустота и пыль.
Гроб снова движется; дальше только кладбище.
На каждой могилке похожее надгробие, имя и дата рождения. Никаких рисунков, портретов и орнаментов, только тихие могилки. Я часто прихожу сюда в нерабочее время подумать, выкурить пару папирос и составить план умерших на следующий год. Облокотиться на холодный гранит и насладиться почти вакуумной тишиной этого места.
Нет, сейчас не время мечтать! Самый ответственный момент.
Гроб медленно, с протяжным скрипом верёвок опускается в яму. Скорбь достигает своего пика: кто-то плачет, кто-то просто глядит в темноту.
Слышится резкий щелчок, сухой и громкий. Ящик падает в яму и раскалывается на две части.
А внутри — пустота, оглушительная и болезненная. Процессия погружается в молчание, всхлипы замолкают, и все глядят вниз: туда, где должен быть труп. Старый, много раз использованный гроб не выдержал.
Моё тело замирает, в голове такая же звенящая тишина, что и вокруг. Затем её заполняют сотни мыслей. На лбу выступает ледяной пот. Общество Дольше, как и гроб, трещит прямо на глазах.
Проходит минута или две, я судорожно киваю рабочим — те начинают закапывать пустой гроб. Вскоре он скрывается под толстым слоем обледенелой земли.
Девушка в чёрном начинает плакать об умершем, а протрезвевший священник завывает:
— Подвластны Господу земля и всё, что наполняет её, вселенная и все живущие в ней. Он на морях воздвиг её и на реках утвердил её.
Кто взойдёт на гору Господню? И кто станет на месте святом Его?
— Вечная память!
Снова всхлипы, снова скорбь.
Не было лопнувших верёвок, не было пустой могилы, все поверили в Смерть.
Все разошлись по чаепитиям с соседями и тёплым постелям. А я остался на кладбище, достал бутерброд с ветчиной, закурил папиросу и принялся изучать список умерших на следующий год.
Папироска тлеет, а на ветчину падает снег. Где-то кричат петухи, а под небом не осталось ни одного мёртвого. В списке я обнаруживаю своё имя.
Но не удивляюсь — в Дольше никогда не удивляются.
Редактор: Александра Яковлева
Корректор: Вера Вересиянова
Все избранные рассказы в Могучем Русском Динозавре — обретай печатное издание на сайте Чтива.