– Хочу процент с продаж, – сказала я.
Аркадий Петрович даже не поднял голову. Сидел за столом в подсобке, листал накладные. Печатка на мизинце блестела под лампой.
– Какой ещё процент?
– С каждого букета. Я девять лет у вас работаю. Ни одного больничного. Сорок тысяч в месяц – и ни разу не подняли.
Он наконец посмотрел на меня. Потом на Ренату, которая протирала вазы у входа. Потом снова на меня.
– Виолетта, у меня четыре точки. Если тебе процент, значит, всем процент. Знаешь, во сколько мне это встанет?
– Я не про всех. Я про себя.
Он откинулся на стуле. Стул скрипнул.
– А ты хоть знаешь, сколько букетов в день продаёшь?
– Пятнадцать–восемнадцать. Иногда двадцать.
– Вот именно. Пятнадцать. А хочешь процент, как будто пятьдесят.
Он это сказал и сам засмеялся. Крутанул печатку на пальце.
– Ладно, Виолетта. Давай так.
Он встал. Подошёл к двери подсобки, чтобы его слышали все – и Рената, и Юра-грузчик, который заносил коробки.
– Продашь пятьдесят букетов за один день – отдам тебе половину выручки. Лично. Наличкой. При всех.
Рената замерла с тряпкой в руке.
– Половину выручки? – переспросила я.
– Половину. С каждого проданного букета за этот день. Но именно пятьдесят. Сорок девять – не считается.
Он говорил это с таким лицом, будто предложил мне перепрыгнуть через крышу. Юра хмыкнул. Рената смотрела на меня круглыми глазами.
Я достала телефон. Открыла контакты. Пролистала вниз. Триста два номера. Свадьбы, юбилеи, дни рождения. Девять лет я записывала каждого, кто покупал больше, чем один раз. С пометками: «любит пионы», «аллергия на лилии», «каждый месяц жене».
– Когда? – спросила я.
– Завтра. – Он усмехнулся. – Если не передумаешь до утра.
– Не передумаю.
Дверь подсобки закрылась. Аркадий Петрович ушёл на другую точку. Я стояла с телефоном в руке. Пальцы подрагивали. Но не от страха. От злости, которая копилась девять лет.
Рената подошла тихо.
– Ты серьёзно?
– Серьёзно.
– Пятьдесят букетов, Виолетт. Мы за день столько никогда не делали.
– Мы – нет. А я попробую.
***
В ту ночь я не спала. Сидела на кухне, раскладывала контакты по группам. Постоянные – сто двенадцать человек. Те, кто покупал хотя бы три раза в год. Я знала их по именам. Знала, у кого когда годовщина.
Начала писать сообщения в одиннадцать вечера.
«Добрый вечер! Завтра в нашем магазине на Весенней – день цветов. Скидка тридцать процентов на все букеты. Только один день. Приходите или звоните – соберу под заказ».
Скидку я давала из своего кармана. Точнее, из тех самых пятидесяти процентов выручки, которые должна была получить. Если получу.
До часа ночи отправила восемьдесят три сообщения. Тридцать один человек ответил сразу. Девять попросили собрать букет к определённому часу. Четверо спросили: «А пионы есть?»
Пионы были. Я знала, потому что сама принимала поставку два дня назад. Пионовидные розы, нежно-розовые. Я их расставляла в холодильнике, поворачивала бутонами к стеклу, чтобы с улицы было видно. Девять лет – и я до сих пор разговариваю с цветами. Глупо, наверное. Но они меня слушают лучше, чем Аркадий Петрович.
Утром пришла к семи. Магазин открывался в девять, но мне нужно было подготовить цветы. Я открыла холодильник и остановилась.
Роз не было. Ни одной.
Вместо свежей поставки, которую привезли в понедельник, на полках стояли вчерашние хризантемы, подвядшие гвоздики и три ведра альстромерий, которые уже начали осыпаться.
Я позвонила Аркадию Петровичу.
– Где розы?
– Перераспределил. На Садовую отвёз, там свадьба в субботу.
– Свадьба в субботу. А розы забрал сегодня, в среду?
– Ну и что? Там холодильник лучше.
Я положила трубку. Руки были в царапинах от вчерашних роз. Привычные, ежедневные. Девять лет – и руки привыкли. А вот внутри что-то царапнуло иначе.
Он забрал розы. Специально. Чтобы я не смогла продать пятьдесят.
Рената пришла в половине девятого. Я рассказала ей про розы. Она прикусила губу.
– Виолетт, я тебе ещё кое-что скажу. Только ты не злись.
– Говори.
– Вчера вечером он звонил кому-то. Я задержалась, складывала ленты в шкаф. Он думал, что я ушла. Говорил: «Да, после нового года посажу Кристину. Точку на Весенней ей отдам. Пусть учится».
– Кристину?
– Племянница его. Ей двадцать три. Она нельзяграм ведёт, цветочки фотографирует.
Я молчала. Девять лет. Сорок тысяч в месяц. Ни одного больничного за девять лет. Триста два контакта в телефоне. И он уже нашёл мне замену. Двадцатитрёхлетнюю племянницу с нельзяграмом.
– Рената, у тебя телефон с камерой?
– Ну да.
– Когда он приедет сегодня, включи запись. На всякий случай.
Рената кивнула. Она не спросила зачем. Умная девочка.
В девять я открыла магазин. Роз нет, но есть тюльпаны, есть те же хризантемы, есть альстромерии. И есть телефон с тремя сотнями номеров.
Первый звонок – в девять ноль пять.
– Марина Сергеевна? Доброе утро. Это Виолетта из «ФлораМаркета». Вы в прошлом году брали у меня букет маме на юбилей. Помните? Бело-розовый, с фрезиями. Сегодня у нас скидка тридцать процентов. Нет, розы нет, но есть тюльпаны голландские, свежие. Да, соберу. К двенадцати будет готов.
Второй звонок – в девять ноль девять.
Третий – в девять четырнадцать.
К десяти утра в магазин зашла первая клиентка – Нина Павловна, учительница на пенсии. Она каждую осень покупала букет на первое сентября внучке. А сейчас просто увидела моё сообщение.
– Виолетта, я тебе скажу. Я в три цветочных захожу. Но только ты помнишь, что я не люблю целлофан. Только крафт.
Я завернула ей тюльпаны в крафт. Она ушла довольная. Четвёртая продажа за час.
Я звонила, собирала, заворачивала, звонила снова. Рената помогала с лентами и упаковкой. К одиннадцати утра было двенадцать продаж. К часу дня – двадцать четыре.
Рената считала чеки. Каждый час записывала цифру на салфетке.
– Двадцать четыре, – сказала она. – Виолетт, это уже больше обычного.
– Мне нужно пятьдесят, – ответила я и набрала следующий номер.
***
К трём часам дня пальцы были исколоты проволокой для каркасов. Я работала без перерыва. Ни чая, ни обеда. Рената принесла мне бутерброд – я съела его одной рукой, другой держа телефон.
Тридцать семь букетов к пятнадцати ноль-ноль.
Клиенты приезжали сами. Кто-то звонил и просил доставку – я объясняла, что доставки нет, только самовывоз. Трое приехали на такси с другого конца города. Одна женщина, Регина Фёдоровна, купила четыре букета сразу – себе, дочери, соседке и свекрови.
– Виолетта, голубушка, – сказала она, – я только к тебе за цветами езжу. Ты единственная, кто помнит, что у моей свекрови аллергия на лилии.
Я помню. Девять лет помню. Потому что записала в телефон: «Свекровь – без лилий. Любит герберы».
В четыре приехал Аркадий Петрович. Зашёл и остановился у порога.
Холодильник был почти пуст. Не потому что цветы завяли. Потому что я продала почти всё.
– Сколько? – спросил он.
– Сорок три, – ответила Рената. Она стояла у кассы с салфеткой, на которой были цифры.
Аркадий Петрович посмотрел на салфетку. Потом на меня. Потом снова на салфетку.
– Это невозможно.
– Сорок три чека, – сказала Рената. – Могу показать кассу.
Он прошёл мимо меня к кассовому аппарату. Пролистал ленту. Я видела, как двигаются его губы – он считал.
Потом повернулся.
– Ты дала скидку тридцать процентов. Кто тебе разрешил?
– Никто. Скидка из моей доли.
– Какой ещё доли?
– Из тех пятидесяти процентов выручки, которые вы мне обещали.
Он открыл рот. Закрыл. Печатка стукнула о край стола – он сжал кулак.
– Я обещал, если пятьдесят. Сорок три – это не пятьдесят.
– До закрытия три часа, – ответила я. – Аркадий Петрович, вы же сами сказали: сорок девять – не считается. Значит, пятьдесят – считается.
Он постоял. Покрутил печатку. Ушёл, не сказав ни слова.
А я взяла телефон и набрала следующий номер.
***
В шесть вечера Рената перевернула салфетку. На чистой стороне написала новую цифру.
Сорок семь.
Магазин закрывался в восемь. Три букета за два часа. Это было реально. Но цветов почти не осталось.
Я пересчитала, что есть. Четырнадцать тюльпанов. Восемь гвоздик. Пять хризантем. Немного зелени.
Из этого можно собрать три небольших букета. Впритык.
Я позвонила Тамаре Ивановне. Она покупала у меня раз в месяц – мужу, каждое двадцатое число. Сегодня было девятнадцатое.
– Тамара Ивановна, если возьмёте сегодня, скидка сорок процентов. Завтра такой скидки не будет.
Она приехала через двадцать минут. Сорок восемь.
Шестьдесят девять – Пётр Аркадьевич, пенсионер, который каждую среду покупал одну розу жене. Роз не было. Я собрала ему три тюльпана, перевязала лентой.
– Красиво, – сказал он. – Сколько?
Я назвала цену со скидкой. Он заплатил. Сорок девять.
Без двадцати восемь. Один букет. Из четырёх тюльпанов, трёх хризантем и зелени. Последний.
Телефон зазвонил сам.
– Виолетта, это Лена. Ну, Лена Косарева. Я у вас в том году брала на выпускной дочке. Вы мне написали про скидку. Я вот думала-думала. Вы ещё работаете?
– Работаем. До восьми.
– Буду через десять минут. Соберёте что-нибудь нежное? Маме в больницу хочу отвезти. Она на обследовании лежит.
– Соберу.
Я собрала. Четыре тюльпана, три хризантемы, зелень, крафтовая бумага, атласная лента. Аккуратный, спокойный, тёплый. Такой, от которого в палате станет светлее.
Лена забрала его в без десяти восемь.
Рената перечеркнула сорок девять. Написала: пятьдесят.
Я стояла у пустого холодильника. В нём остались три ветки зелени и моток проволоки.
Телефон зазвонил снова. Это был тот самый Пётр Аркадьевич.
– Виолетта, простите, я забыл. Тюльпаны жене не нравятся. Можно что-то другое?
– Другого на сегодня, к сожалению, нет, Пётр Аркадьевич.
– А что есть?
– Зелень и проволока.
Он засмеялся. Я тоже.
– Ладно, а может три хризантемы. Есть?
– Одну секунду.
Я обернулась. На подоконнике стоял последний стакан. Там было три хризантемы – те, что я отложила на выброс утром. Подвядшие. Но если подрезать стебли и добавить зелень.
– Есть. Приезжайте.
Он приехал. Я подрезала стебли, обернула в зелёную бумагу, повязала белую ленту. Хризантемы ожили. Или мне так показалось.
Пётр Аркадьевич заплатил. Кивнул. Ушёл.
Рената написала на салфетке: пятьдесят один.
Без пяти восемь пришла женщина с улицы. Без звонка, без записи. Просто зашла.
– У вас есть что-нибудь? Мне не важно что. Просто хочу цветы домой.
У меня были две ветки зелени и три гвоздики, про которые я забыла – они лежали в ведре под столом.
– Есть, – сказала я.
Собрала мини-букет. Зелень, гвоздики, лента. Три минуты работы.
Пятьдесят два.
Ровно в восемь я закрыла кассу. Пятьдесят три чека. Рената пересчитала дважды.
– Пятьдесят три, – сказала она тихо. – Виолетт, ты сделала это.
Я села на табуретку у холодильника. Пустого. Абсолютно пустого. За день я продала всё, что было в магазине. Включая то, что стояло на выброс.
Руки были в царапинах от проволоки, исколоты шипами, порезаны крафтовой бумагой. Обычные мои руки. Только сегодня они сделали в три раза больше, чем за обычный день.
Рената протянула мне чай. Я взяла чашку и поняла, что пальцы дрожат. Уже не от злости. От усталости, которая накрыла разом – за тринадцать часов без остановки.
***
Аркадий Петрович приехал на следующее утро. Вошёл без «доброе утро». Сел за стол в подсобке. Положил перед собой распечатку кассовой ленты.
Я стояла напротив. Рената – у двери. Телефон в кармане фартука. Она включила запись, как я просила.
– Пятьдесят три, – сказал он. – Я посмотрел.
– Пятьдесят три, – подтвердила я.
– Средний чек – две тысячи четыреста. Со скидками. Общая выручка – сто двадцать семь тысяч двести рублей.
– Сто двадцать семь тысяч двести, – повторила я. – Половина – шестьдесят три тысячи шестьсот.
Он помолчал. Печатка стукнула о стол. Раз. Два. Три.
– Виолетта. Давай по-взрослому.
– Давайте.
– Это была шутка.
Я не ответила. Просто смотрела.
– Ну какие пятьдесят процентов выручки? Ты понимаешь, что себестоимость цветов – шестьдесят тысяч? Если я тебе отдам шестьдесят три, я в минус ушёл за этот день. Ты хочешь, чтобы я в минус работал?
– Вы сказали: половину выручки. При Ренате. При Юре. Вы стояли вот здесь, у двери, и говорили это в голос.
– Да пошутил я!
– А я нет.
Он встал. Стул отъехал к стене.
– Виолетта, не дури. Я тебе дам премию. Десять тысяч. За хорошую работу. И забудем.
Десять тысяч. Девять лет работы, триста два клиента в телефоне, пятьдесят три букета за тринадцать часов – и десять тысяч.
– Нет, – сказала я.
– Пятнадцать.
– Нет.
– Двадцать, и это мое последнее слово!
– Ваше последнее слово было вчера. Половина выручки. Шестьдесят три тысячи шестьсот рублей.
Он покраснел. Жилка на виске набухла.
– Ты охренела? Ты – продавщица! У тебя зарплата сорок тысяч! Ты что, за один день хочешь получить больше, чем за месяц?
– Я за один день сделала больше, чем мы все вместе взятые. Вы сами видели.
– Это другое!
– Что – другое? Вы поставили условие. Я выполнила. А теперь вы говорите, что это была шутка?
Он подошёл ко мне. Близко. Я чувствовала запах его одеколона – терпкий, тяжёлый.
– Шутка. Да. Шутка. И если тебе это непонятно, могу объяснить проще. Никаких шестидесяти трёх тысяч ты не получишь. Ни сегодня. Ни завтра. Ни вообще. Работай как работала. Или ищи другое место. Племянницу на Весенней посажу на твоё место, если что.
Племянницу. Он сказал это сам. Даже Рената не успела мне напомнить.
Я сняла фартук. Сложила его на стол. Аккуратно, как складывала каждый вечер все девять лет.
– Тогда я ухожу.
– Ну и иди, – сказал он. – Думаешь, незаменимая?
Я достала телефон. Показала ему экран. Контакты. Триста два номера.
– Эту базу я собирала девять лет. Каждое имя, каждый повод, каждую аллергию, каждый любимый цвет. Она в моём телефоне. Не в вашем компьютере. Не в вашей программе. В моём телефоне.
Он посмотрел на экран. Потом на меня. Потом снова на экран.
– Это мои клиенты, – сказал он. – Они приходили в мой магазин.
– Они приходили ко мне. Спросите у любого. Спросите у Регины Фёдоровны, которая ездит через полгорода, потому что я помню, что у свекрови аллергия на лилии. Спросите у Петра Аркадьевича, который каждую среду берёт жене одну розу. Они знают моё имя. А ваше – нет.
Он молчал. Печатка застыла на мизинце. Он даже не крутил её.
– Рената, – позвала я.
– Да?
– Запись идёт?
– Идёт.
Аркадий Петрович перевёл взгляд на Ренату. Понял. Лицо стало серым.
– Какая ещё запись?
– Обычная. На телефон. Вчера вы обещали при свидетелях. Сегодня при свидетеле отказались. И сказали «шутка» и «охренела». Рената всё записала. На память.
Он стоял. Я стояла. Рената стояла.
– Ты мне угрожаешь? – спросил он тихо.
– Нет. Я ухожу. И забираю свой телефон. Со своими контактами. Которые я собирала девять лет за ваши сорок тысяч в месяц.
Я положила ключи на стол. Рядом с фартуком.
Вышла через торговый зал. Мимо пустого холодильника, мимо стойки с лентами, мимо ведра, в котором вчера стояли последние гвоздики.
На улице было тепло. Сентябрь, бабье лето. Я дошла до скамейки на остановке и села.
Телефон лежал в кармане. Триста два номера. Девять лет работы. Моих.
Руки были в царапинах. Как всегда. Но впервые за девять лет эти царапины были только мои. Не для Аркадия. Не для «ФлораМаркета». Мои.
***
Прошёл месяц. Я работаю из дома. Купила холодильную витрину на «Авито» за двенадцать тысяч, поставила на балконе. Заказываю цветы мелким оптом. Собираю букеты на кухне.
Телефон не замолкает. Старые клиенты нашли меня сами – я же у них в контактах. Вчера Регина Фёдоровна заказала пять букетов на день рождения невестки. Пётр Аркадьевич приезжает каждую среду, как раньше. Только теперь ко мне домой.
Магазин на Весенней работает. Там Кристина, племянница. Рената рассказывает: за месяц выручка упала на треть. Кристина фотографирует букеты для нельзяграма, но не знает, что у Марины Сергеевны муж покупает цветы каждое двадцатое число. И что Тамара Ивановна не берёт жёлтые – примета.
Аркадий Петрович звонил дважды. Первый раз кричал. Второй – молчал пять секунд и сказал: «Вернись. Дам хороший процент». Я положила трубку.
Рената передала: он говорит всем, что я украла клиентскую базу. Что я нечестная. Что девять лет кормил, а она вон как отплатила.
А я сижу на кухне, собираю букет из пионовидных роз, и думаю. Девять лет я строила эту базу. Каждое имя. Каждый номер. Каждую пометку в телефоне. Его магазин, его цветы – но мои руки. Мои разговоры. Моя память.
Или всё-таки он прав? Без его магазина я бы этих людей не встретила. Без его цветов мне нечего было бы продавать. Девять лет он платил аренду, закупал товар, держал точку. А я пришла на готовое и ушла с его клиентами.
Скажите – я правильно сделала? Или всё-таки перегнула, когда забрала базу?