– Мам, это Богдан. Он поживёт пару дней, ладно?
Яна стояла в прихожей с двумя спортивными сумками. За её спиной топтался широкоплечий парень в расстёгнутой куртке. Кроссовки он уже скинул прямо на мой коврик – не разуваясь аккуратно, а именно скинул, раскидав в стороны.
Я работаю библиотекарем двадцать шесть лет. Привыкла к тишине, к порядку на полках, к тому, что каждая вещь стоит на своём месте. Восемь лет назад развелась с мужем, квартиру отсудила – она и раньше была моя, от бабушки досталась. Яна три года жила отдельно, снимала комнату с подружкой где-то за кольцевой. И вот – вернулась. Не одна.
– Пару дней – это сколько? – спросила я.
– Мам, ну что ты сразу допрос. Человеку негде жить, у него хозяйка квартиру продала. Не на улицу же.
Богдан протянул мне руку. Ладонь влажная, пожатие вялое. Он был выше меня на голову. Широкие плечи, толстовка с капюшоном. Двадцать восемь лет – Яна потом сказала. Взрослый мужик.
– Здрасте, – сказал он. И прошёл мимо меня в комнату.
Не в гостиную. В мою комнату. Ту, где стоит мой диван, мой торшер, мои книги на этажерке. Он сел на диван, достал телефон и уставился в экран. Ноги на подлокотник. В носках.
– Яна, – я понизила голос. – Он сел в моей комнате. На моём диване. С ногами.
– Ну а где ему? В кухне на табуретке? Мам, не начинай. Два дня, я обещаю.
Я посмотрела на дочь. Двадцать пять лет. Наращенные ногти, телефон в руке, взгляд уставший, но упрямый. Я этот взгляд знаю – он от отца. Когда Яна так смотрит, спорить бесполезно. Она уже решила за всех.
Два дня превратились в четыре. Четыре – в неделю. На шестой день Богдан перетащил из прихожей вторую сумку. Разложил вещи в моём шкафу. Я открыла дверцу вечером – а там его футболки, штаны, свёрнутый спортивный костюм. Мои платья сдвинуты в угол, на одну вешалку по три штуки.
На восьмой день я поняла, что «пару дней» закончились. А Богдан – нет.
Он спал в моей комнате. Я перебралась на раскладушку в кухне. Раскладушку я купила сама – за тысячу четыреста рублей в хозяйственном, потому что на полу в кухне спать не могла, спина не позволяет. В своей собственной квартире, за которую я платила ипотеку одиннадцать лет, я спала на раскладушке за тысячу четыреста рублей.
Барсик – мой кот, рыжий, с белым пятном на груди, семь лет вместе – перестал заходить в комнату. Раньше он спал у меня в ногах каждую ночь. А теперь лежал со мной на раскладушке в кухне, прижавшись к батарее. Тоже выселенный.
На девятый день я сказала:
– Яна, когда Богдан съедет? Прошла неделя.
– Мам, мы с Богданом вместе. Это серьёзно. Привыкай. Это и его дом теперь.
Я стояла с чайником в руке. Пальцы сжались на ручке так, что побелели.
– Его дом? Это моя квартира. По документам, по суду, по праву.
– Ну а я – твоя дочь. Или ты меня на улицу выгонишь? Родную дочь?
Она не спрашивала. Она ставила перед фактом. И ждала, что я проглочу. Как глотала всегда.
Двадцать пять лет я растила её одна. Кормила, одевала, возила на кружки. Оплатила курсы визажиста – сорок две тысячи. Помогала с залогом за комнату, когда она съехала. А теперь её парень спит на моём диване, а я должна привыкнуть.
Я поставила чайник на плиту. Промолчала.
Но в тот вечер впервые не смогла уснуть. Лежала на раскладушке, слушала, как за стеной Богдан смотрит видео без наушников, громко. До половины первого.
***
На второй неделе Богдан начал обживаться по-настоящему.
В понедельник передвинул диван. Мой диван, который стоял у стены двенадцать лет, с первого дня после ремонта. Развернул к окну, поперёк комнаты.
– Так телек лучше видно, – объяснил он, когда я вошла после работы.
Я стояла на пороге и смотрела на комнату, которую не узнавала. Ковёр задран, провод удлинителя через весь пол, на стуле – куча его вещей. Мои фотографии со стены он снял и положил стопкой на подоконник. Лицами вниз.
Во вторник исчезла этажерка. Та самая, деревянная, с книгами. Я собирала библиотеку восемь лет – полка за полкой. Булгаков, Чехов, Довлатов, Улицкая, Рубина. Сорок три книги. Он сложил их в картонную коробку из-под бананов и запихнул на антресоли.
– Места мало, – сказал Богдан. – Этажерка мешала. Я гантели поставил.
Сорок три книги. Восемь лет. В коробку из-под бананов. На антресоли.
На месте этажерки стояли две гантели и коврик для пресса. Я дотронулась до стены – осталось пятно. Светлый прямоугольник на обоях, след от этажерки, которая стояла здесь восемь лет.
– Яна, – я нашла дочь в ванной, она красила ногти. – Он убрал мои книги. Этажерку мою разобрал.
– Мам, ну книги. Ты их всё равно по второму разу не читаешь. Не устраивай скандал из-за мебели. Он тренируется, ему пространство нужно. Будь поспокойнее.
По второму разу. Я Довлатова перечитывала каждую зиму. Двенадцать раз. Но не стала объяснять.
В среду пришла квитанция за коммуналку. Я открыла конверт на кухне, села за стол. Цифра внизу – я прочитала дважды. Потом достала калькулятор.
Горячая вода – плюс тысяча семьсот. Электричество – плюс тысяча триста. Газ – плюс тысяча двести. Итого: четыре тысячи двести рублей сверх обычного. За один месяц.
Богдан принимал душ дважды в день по двадцать минут. Я знала точно – не из вредности, а потому что ждала очередь. Утром и вечером. Сорок минут горячей воды в день. За три недели – четырнадцать часов душа. На одного человека.
Плюс он весь день дома – телевизор, компьютер, чайник. Свет в комнате не выключал даже когда выходил.
Я положила квитанцию на кухонный стол. Вечером, когда все сели ужинать.
– Четыре тысячи двести, – сказала я. – Сверх обычного. Вот расчёт, вот квитанция. Ваша доля – две тысячи сто. За воду и свет.
Яна посмотрела на бумажку, потом на Богдана. Он жевал котлету и не поднял глаз.
– Мам, не жадничай. Мы же семья.
– Семья платит пополам. Или хотя бы треть. Две тысячи сто – это треть.
– У Богдана сейчас трудный период, он ищет работу. Вот устроится – и скинемся.
– Когда устроится?
– Скоро. Не дави на него.
Богдан прожевал, отодвинул тарелку.
– Светлан, вы не переживайте. Я на следующей неделе на собеседование иду. Всё будет.
На следующей неделе. Я это слышала уже дважды.
В тот вечер я случайно подслушала разговор. Яна сидела в ванной, говорила по телефону подруге – думала, что я уже легла. Дверь была прикрыта неплотно, и голос её долетал до кухни чётко.
«Он уже четыре месяца не работает. Нет, вообще. Ну ищет, говорит. Я не знаю. Нет, я ему верю. Ну да, сложно, но он обещал»
Четыре месяца. Не две недели, не месяц – четыре. Взрослый мужчина двадцати восьми лет четыре месяца «ищет работу», лёжа на чужом диване. А моя дочь покрывает его и просит меня не жадничать.
Я достала из шкафа тетрадку. Ту самую, в клетку, в которой записываю расходы с девяносто восьмого года. Привычка – каждый рубль на учёте. Открыла чистую страницу и аккуратно написала: «Коммуналка сверх нормы: 4 200 р. Не оплачено».
На следующий день я купила замок для шкафа. Маленький, кодовый, за триста пятьдесят рублей. Закрыла документы на квартиру, сберкнижку, мамины серёжки с гранатами и запасные ключи. Код – день рождения Барсика, семнадцатое марта. Никто, кроме меня, эту дату не помнит.
Вечером Богдан ел мой борщ. Трёхлитровую кастрюлю, которую я варила в воскресенье на неделю, он уничтожил за два дня. Половину съел сам, половину разогрел друзьям по видеозвонку – они «в гостях» не были, но борщ всё равно кончился во вторник.
Он сидел на моей кухне, в моих тапочках – своих не имел, мои надел в первый день и не вернул – с моей ложкой, и говорил:
– Светлан, а борщ у вас пересоленный. Моя мать свёклу натирает, а не режет. И сметану кладёт в кастрюлю, а не в тарелку. Так вкуснее.
Три часа я варила этот борщ. Свёклу запекала отдельно, в фольге, как меня мама учила. А он – «пересоленный».
Я сжала губы. Промолчала. Встала и ушла к Барсику. Кот лежал на раскладушке, свернулся клубком на подушке. Одно ухо повёрнуто в мою сторону.
И тут же из комнаты долетело:
– Ян, мать твоя какая-то обиженная вечно. Рожу кривит на ровном месте. Борщ нельзя покритиковать.
Барсик поднял голову. Зелёные глаза, внимательные. Он смотрел на меня, не мигая.
Я погладила его между ушами. Он ткнулся носом в ладонь.
***
Третья неделя началась с гостей.
Я пришла с работы в половине седьмого. Обычный вторник, я устала – разбирала поступление, двести сорок книг за день, руки гудели от коробок. Открыла дверь – и замерла.
В прихожей – четыре пары чужих ботинок. Грязных, зимних, с комьями снега на подошвах. Лужи на полу, на моём коврике – мокрые следы.
Из комнаты – музыка, низкие басы от колонки, гогот, звон стекла. На кухонном столе – пустые пачки от чипсов, три бутылки пива, одна опрокинута, и пятно от кетчупа на моей скатерти. Белой, льняной, которую мне подарила мама на свадьбу тридцать лет назад. Единственная вещь, которая осталась от того времени.
Пятно расползлось по ткани красным, впиталось в нитки. Я дотронулась пальцем – уже подсохло. Значит, пролили давно, часа два назад. И не вытерли.
Я вошла в комнату. Богдан сидел на моём диване с двумя приятелями – громкие, в футболках, с бутылками в руках. Яна – в кресле, с бокалом вина. На полу – крошки от чипсов. Под столом – ещё две бутылки. На подоконнике – пепельница. Полная.
В моей квартире курили. При закрытых окнах. Запах стоял плотный, тяжёлый.
– О, Светлан! – Богдан помахал рукой бутылкой. – Садитесь! Чего стоите-то? Ребята, это Янкина мать. Светлана. Живёт здесь.
Живёт здесь. Он представил меня в моей квартире как человека, который «живёт здесь». Словно это он – хозяин, а я – квартирантка.
– Яна, – сказала я тихо. – Можно тебя на минуту?
– Мам, ну не сейчас, у нас гости.
– Я вижу. Об этом и хочу поговорить.
Яна закатила глаза. Поставила бокал. Встала, вышла на кухню. Прикрыла дверь.
– Ну что?
– Ты привела чужих людей в мою квартиру. Без спроса. Во вторник. Время – десять вечера. Завтра мне на работу к восьми.
– Это друзья Богдана, не чужие.
– Для меня – чужие. Они курят в комнате. На маминой скатерти пятно от кетчупа. В прихожей лужи.
– Господи, скатерть. Постираешь. Мам, тебе пятьдесят четыре, а ведёшь себя как бабка. Людям надо иногда отдыхать, расслабиться. Не все же в библиотеке сидят.
Бабка. Моя дочь. Двадцать пять лет я растила, кормила, недосыпала. А теперь – бабка, которая мешает расслабиться.
Я вышла из кухни. Молча прошла в коридор. Открыла щиток на стене. И выключила роутер.
Из комнаты раздалось:
– Эй! Интернет сдох!
– Мам!!! – Янин голос. – Ты серьёзно?!
Я не ответила. Надела пальто, обула сапоги. Взяла ключи. И вышла к Валентине – соседке через стенку. Мы дружим восемнадцать лет. У неё всегда открыто.
Валентина налила мне чай. Крепкий, с мятой. Я сидела у неё и слушала, как за стеной стихает музыка. Как хлопает дверь – раз, два, три. Гости уходят.
– Свет, – Валентина поставила передо мной блюдце с вареньем. – Ты же понимаешь, что он не съедет? Такие не съезжают. Им удобно.
– Понимаю.
– И что будешь делать?
Я допила чай. Чашка тонкая, с синими цветами, Валентина берегла этот сервиз всю жизнь.
– Пока не знаю, – сказала я.
Но это была неправда. Мысль уже сидела где-то глубоко. Ещё не оформилась, но уже была.
Когда я вернулась домой в полночь, гостей не было. Яна спала, Богдан смотрел что-то в телефоне в темноте. Я прошла на кухню. Скатерть лежала на столе – пятно никто не попытался отстирать. Даже не замочили.
Утром, пока Богдан был в душе, Яна забыла телефон на кухонном столе. Экран вспыхнул – уведомление от банка. Я не собиралась читать. Но текст был крупный, и я увидела: «Ежемесячный платёж по кредиту: 12 400 руб.»
Кредит. Моя дочь взяла кредит. Четыре месяца назад – как раз когда Богдан «потерял работу». Я не спрашивала зачем. Считать я умела и без объяснений. Он не работает четыре месяца, ест, пьёт, принимает душ по сорок минут, приводит друзей. За чей счёт живёт? За Янин. А Яна кормит его в кредит. И одновременно просит меня не жадничать.
Двенадцать тысяч четыреста в месяц. На чужого мужика, который называет мой борщ пересоленным.
Я отвернулась от телефона. Не моё дело – она взрослая. Но рука сама потянулась к тетрадке. На чистой странице я написала: «Янин кредит – 12 400/мес. 4 месяца = 49 600 руб.»
Вечером Богдан опять завёл разговор про Барсика.
– Светлан, ну реально, кот линяет. Шерсть на моих вещах, на диване, везде. У меня глаза чешутся. Аллергия, наверное. Может, в деревню его? Или в приют? Есть же приюты для кошек.
В приют. Моего кота, с которым я прожила семь лет. Который спал рядом каждую ночь. Который ждал меня с работы у двери.
– Яна, скажи матери, – Богдан повернулся к дочери. – Ну невозможно же.
Яна сидела на кухне, пилила ногти.
– Мам, ну правда. Может, к кому-нибудь пристроишь? Богдан чихает.
– Три недели он с котом живёт, – сказала я. – Три недели ни одного чиха не было. А тут вдруг аллергия.
– Ну может, накопилось, – Яна пожала плечами.
– Барсик живёт здесь семь лет. Богдан – три недели. И ты предлагаешь мне отдать кота.
– Мам, ну это же просто кот.
Просто кот. Который урчал у меня под боком, когда я плакала после развода. Который сидел на коленях, когда я болела гриппом две недели и Яна ни разу не позвонила. Просто кот.
– Нет, – сказала я.
Коротко. Встала и ушла в кухню. Барсик сидел на подоконнике. Смотрел в окно. За окном – февраль. Ветер. Минус восемнадцать.
Я взяла его на руки. Тёплый, мягкий, урчит.
– Никуда ты не поедешь, – сказала ему тихо. – Никуда.
Он ткнулся лбом мне в подбородок. И я поняла, что решение уже принято. Осталось только дождаться повода. Или, вернее, последней капли.
Ждать пришлось два дня.
***
Двадцать первый день. Среда. Последний день.
Я пришла с работы в шесть. Открыла дверь – тишина. Яна на курсах до девяти. Богдан ушёл утром – пробормотал что-то про собеседование. За три недели это было пятое «собеседование», и каждый раз он возвращался к обеду с пивом и чипсами. Но сегодня кроссовок у двери не было, значит, ещё не вернулся.
Я повесила пальто. Разулась. Прошла в кухню.
Барсика не было. Ни на подоконнике, ни на раскладушке, ни под столом, ни на стуле. Я заглянула в комнату – нет. В ванной – нет. В коридоре за шкафом – нет.
Тихо. Слишком тихо. Барсик всегда встречал меня у двери. Семь лет – каждый вечер.
И тут я услышала. Тихий, слабый звук из-за балконной двери. Мяуканье. Хриплое, надтреснутое, будто горло пересохло.
Я рванула ручку балконной двери.
Барсик лежал на бетонном полу. Свернулся в тугой, плотный комок. Шерсть мокрая от изморози, покрытая мелкими ледяными кристаллами. Глаза полузакрыты. Он трясся – мелко, часто, всем телом.
Балкон не застеклён. Минус восемнадцать. Я не знаю, сколько он там пролежал. Четыре часа? Шесть? С того момента, как Богдан ушёл утром. Он его выставил. Запер балконную дверь и ушёл на своё «собеседование».
Я подняла кота. Он был лёгкий. Невесомый, как бумажный. Лапы – как ледышки. Нос сухой, горячий. Усы обмёрзли.
Руки у меня тряслись. Не от холода – от чего-то другого, что поднималось изнутри, от живота вверх, к горлу. Не злость. Не обида. Что-то тяжелее. Холоднее.
Я завернула его в плед. Включила обогреватель на максимум. Села на пол, прямо на линолеум, и прижала его к себе. Грела руками, дыханием.
Сорок минут. Сорок минут я сидела на полу и держала кота. Он начал урчать через двадцать минут. Тихо, через силу, но начал. Лапы медленно теплели. Одна, потом другая, потом задние.
И вот тут внутри щёлкнуло. Не хрустнуло. Не сломалось. Щёлкнуло – как замок. Как тот маленький кодовый замочек на шкафу.
Я аккуратно положила Барсика на раскладушку, укрыла пледом. Достала телефон. Открыла записную книжку – старую, бумажную, алфавитную. Нашла букву «А». Алексей Петрович – мастер, который менял мне замок после развода восемь лет назад.
Набрала номер.
– Алексей Петрович? Здравствуйте. Это Светлана, улица Ленина, пятнадцать, квартира тридцать четыре. Вы мне замок меняли в восемнадцатом году. Помните? Можете завтра утром, с девяти? Входную дверь. Два ключа. Только два.
Он спросил, какой тип замка. Я сказала – надёжный. Он сказал – будет.
Положила трубку. Барсик уже дышал ровнее. Уснул под пледом, свернувшись.
Я открыла тетрадку. Нашла последнюю страницу с записями. Под строчкой «Янин кредит – 12 400/мес.» написала: «21-й день. Кот на балконе. Минус 18. Решение принято».
Закрыла тетрадку. Убрала в шкаф, за кодовый замок. И легла спать. Впервые за три недели уснула сразу.
Утром. Четверг. Яна ушла на курсы в восемь тридцать. Богдан поднялся в девять – позже обычного. Прошлёпал на кухню, налил себе мой кофе, сел. Посмотрел на меня.
– А кот где? На балконе нет.
Я подняла глаза от чашки.
– Ты закрыл его на балконе вчера?
– Ну. Он опять на диван шерсть натащил. Я чихал всю ночь.
Ни тени вины. Ни секунды сомнения. Выставил живое существо на мороз – и спрашивает, «где кот».
– Барсик в кухне, – сказала я.
Богдан кивнул. Допил кофе. Нацепил кроссовки.
– Я на собес, – бросил он с порога. – Вернусь к обеду.
Дверь хлопнула.
Алексей Петрович позвонил в девять пятнадцать. Через десять минут он стоял на пороге с чемоданчиком инструментов. Работал ровно сорок минут. Старый замок – вон, новый – на место. Два ключа, оба в мою руку.
Три тысячи шестьсот рублей. Я расплатилась наличными. Лучшие три тысячи шестьсот в моей жизни.
Мастер ушёл. Я заперла дверь на новый замок. Два оборота. Проверила – держит крепко.
Потом начала собирать вещи. Спокойно. Без злости. Без спешки. Как книги на полке расставляю – аккуратно, по порядку.
Вещи Яны – в её голубую сумку. Платья, джинсы, косметичка, зарядка, наушники, расчёска. Ничего не забыла. Вещи Богдана – в его спортивную. Штаны, футболки, толстовка с капюшоном, гантели, бритва, кроссовки запасные. Всё чистое, сложенное.
Вынесла обе сумки на площадку. Поставила у двери, аккуратно, рядом.
Вернулась в квартиру. Передвинула диван обратно к стене. Как стоял двенадцать лет. Достала с антресолей коробку из-под бананов. Расставила книги на этажерку. Булгаков, Чехов, Довлатов, Улицкая, Рубина. Все сорок три. Каждая на своё место.
Повесила фотографии обратно на стену. Протёрла стекло.
Потом достала лист бумаги. Из своей рабочей тетрадки, в клетку. И написала. Ручкой, от руки, ровным библиотечным почерком:
«Яна. Замок заменён. Новых ключей для вас нет. Вещи в сумках у двери. Когда будешь готова разговаривать со мной как с матерью, а не как с обслугой – позвони. Но сначала подумай. Три недели. Чужой мужчина в моей квартире без моего согласия. Мои книги в коробке. Моя скатерть в кетчупе. Мой диван развёрнут. Мой кот на балконе в минус восемнадцать. И я – на раскладушке в собственной кухне. Мама».
Приклеила записку к двери. Скотчем, крепко, чтобы не отлетела.
Вернулась в квартиру. Закрыла дверь. Два оборота.
Барсик лежал на диване. На моём диване, у стены. Растянулся во всю длину, лапы в стороны, живот вверх. Будто тоже понял, что всё вернулось на место.
Я села рядом. Он перевернулся, подставил шею. Я почесала ему за ухом.
Тишина. Моя квартира. Мой диван. Мои книги. Мой кот. Всё моё.
Телефон зазвонил в шесть вечера. На экране – «Яна». Я посмотрела. Сброс. Второй звонок. Третий. Четвёртый. Пятый.
Не ответила.
Сообщение: «ТЫ ЧТО ТВОРИШЬ??? МЫ СТОИМ У ДВЕРИ!!! ОТКРОЙ!!!»
Второе: «Мам, это вообще нормально??? Ты нас на улицу выставила???»
Третье: «Я ТВОЯ ДОЧЬ!!! ТЫ НЕ ИМЕЕШЬ ПРАВА!!!»
Четвёртое, через десять минут, уже тише: «Мам, ну пожалуйста. Мне некуда идти».
Я положила телефон экраном вниз. Включила чайник. Достала свою чашку – с васильками, любимую. Заварила чай. Крепкий, с чабрецом, как люблю. Налила в чашку. Поставила на стол.
Скатерть я замочила утром. Пятно от кетчупа не отошло до конца, осталась тень. Но я застелила другую – чистую, зелёную, с вышивкой.
Барсик подошёл и потёрся о мою ногу. Я дала ему кусочек сыра.
За дверью – голоса. Глухие, резкие. Потом Богданов бас: «Да пошли отсюда, чего стоять». Шаги вниз. Хлопнула подъездная дверь.
Я сидела на кухне и пила чай. Тикали часы на стене. Капало из крана – надо бы вызвать сантехника. Барсик запрыгнул на подоконник и уставился в окно. За стеклом темнело.
***
Прошло две недели.
Яна живёт у подруги. Звонит каждый день. Первую неделю – злые сообщения, заглавными буквами, с восклицательными знаками. Вторую – другие. «Мам, давай поговорим». «Мам, я не хотела». «Мам, ну прости».
Но ни в одном сообщении нет двух слов: «Я была неправа». Ни разу.
Богдан ушёл на третий день. Яна написала моей сестре Нине, что они расстались. Без дивана и борща любовь, видимо, не выжила.
Нина позвонила вчера. Долго молчала, потом сказала:
– Свет, ну она же дочь. Родная. Замки менять – жестоко. Можно было сесть, поговорить, объяснить по-человечески.
– Я три недели объясняла. Она не слышала.
Нина вздохнула.
– Всё равно. Дочь же. Зимой. На улицу.
Я промолчала. Положила трубку.
Валентина зашла вечером. Принесла пирог с вишней. Сказала: «Давно надо было. Я через стену слышала, как он друзей водил. И как на тебя голос повышал».
Барсик сидит у батареи. Пирог остывает на столе. Квартира тихая, чистая. Книги на полках. Диван у стены. Всё как было.
Яна написала сегодня утром: «Мам, я хочу домой».
Прочитала. Не ответила. Потому что «домой» и «как раньше» – это разные вещи. И пока Яна этого не поймёт, новый ключ ей не нужен.
Перегнула я тогда с замками и запиской? Или правильно сделала, что не открыла дверь?