Сергей Михалыч аккуратно расчертил лист А4 на три колонки и склонился над столом, высунув кончик языка, как прилежный школьник. В первой колонке он вывел печатными буквами: «ВТОРНИК — ОЛЕГ». Во второй: «ЧЕТВЕРГ — ЛЕНА». Третью оставил пустой.
За окном его двушки в брежневке на Озёрной улице моросил сентябрьский дождик, мерно тикали ходики, оставшиеся ещё от покойной супруги, и пахло валерьянкой — кот Барсик, старый облезлый перс, тоскливо мял когтями плед.
Шестьдесят пять лет. Сорок лет брака. Год как вдовец. И вот он сидит и придумывает график, чтобы собственные дети не забывали, что у них есть отец.
Сначала, сразу после похорон, они приезжали исправно. Каждые выходные. Олег, сорокалетний начальник отдела продаж в строительной фирме, привозил пакеты с продуктами из «Ленты», шумно ставил их на пол в прихожей и говорил: «Батя, ну ты держись там, звони если что».
Дочь Лена приезжала раз в две недели, привозила творожную запеканку, мыла полы и тихо плакала на кухне, думая, что отец не слышит.
Потом — реже. Олег стал ссылаться на авралы, командировки, усталость. Лена вышла замуж во второй раз, уехала в Новокосино, родила позднего ребенка, и её визиты превратились в получасовые чаепития раз в месяц.
А звонки… Сначала перезванивались через день. Потом раз в неделю. Теперь Олег присылал смайлик на Вотсап, и это считалось «пообщались».
Сергей Михалыч не был навязчивым. Он всё понимал: у людей жизнь, работа, свои заботы. Но тишина в квартире стояла такая, что звон в ушах не давал спать. Он разговаривал с Барсиком, с телевизором, с фотографией жены на комоде. Этого катастрофически не хватало.
И тогда он придумал график. Хитрый, как ему казалось, план.
Он пригласил детей в субботу — якобы на семейный совет. Олег приехал без настроения, сразу сел в кресло, уткнулся в телефон. Лена опоздала на час, вошла с младенцем на руках, уставшая, с темными кругами под глазами.
— Дети, — начал Сергей Михалыч торжественно, разливая по чашкам чай. — Я вас собрал, потому что есть предложение. Я всё продумал. Чтобы мы виделись чаще, и никому не было в тягость.
Олег поднял взгляд от телефона. Лена насторожилась.
— Мы будем жить по расписанию, — объявил отец и развернул лист А4. — Смотрите. Олег приезжает ко мне каждый вторник, после работы. Тут всего-то с Савёловской до меня — двадцать минут на электричке. Лена приезжает по четвергам. Ты в декрете, тебе проще. Я готовлю ужин, мы общаемся, проводим время. Один день — сын, один день — дочь. По-честному.
В комнате повисла тишина. Младенец захныкал.
— Пап, — осторожно начала Лена, качая дитя. — Ты серьёзно? Какое расписание? Мы — твои дети, а не кружок «Умелые ручки».
— Погоди, — Олег оживился и даже отложил телефон. — А зачем нам расписание? Мы и так видимся.
— Когда? — Сергей Михалыч посмотрел сыну прямо в глаза. — Когда ты последний раз просто так приезжал? Не по делу?
Олег задумался. Полгода назад? Месяц? Он не помнил. Он приезжал, когда у отца потек кран, и то вызвал сантехника, а сам уехал, потому что «горел дедлайн».
— Вот видишь, — продолжил отец. — А так — всё чётко. Вторник — твой день. Отмечаешь в календаре и бронируешь. Неужели трудно раз в неделю вечером приехать к родному отцу? Я же не в Тмутаракани живу.
Олег переглянулся с сестрой.
— Пап, у меня работа, вечером совещания часто, клиенты…
— А у меня что? — Сергей Михалыч повысил голос. — У меня здоровье не крякает? У меня одиночество не давит? Ты когда в последний раз интересовался, чем я живу?
Лена мягко тронула отца за рукав:
— Папочка, мы стараемся. Просто правда тяжело. Мишка маленький, орет ночами, я как зомби.
— А я вам предлагаю не стараться, а систематизировать! — отец азартно постучал пальцем по листу. — Вторник — Олег, четверг — Лена. Выходные ваши, я ни на что не претендую. Хотите — приезжайте, хотите — нет. Но вторники и четверги — святое. Хотя бы на месяц попробуем. Что вам, жалко?
Олег тяжело вздохнул, как вздыхает менеджер, которому спустили невыполнимый план продаж.
— Ладно. Давай попробуем. Но если я буду задерживаться, ты не обижайся. Пробки, сам понимаешь.
— У меня тоже не всегда получается, — поддержала Лена. — Ребенок, то к врачу, то прививки… Но я постараюсь.
Сергей Михалыч просиял. Он прикрепил график магнитом к холодильнику и впервые за много дней заснул с чувством выполненного долга. Завтра воскресенье — можно отдохнуть. А со вторника начнётся новая, упорядоченная жизнь.
Первый вторник прошёл идеально. Сергей Михалыч с самого утра отправился на рынок, купил свиной корейки, свежих овощей, зелени. Приготовил свой коронный борщ — тот самый, за которым когда-то выстраивалась очередь из домочадцев. Замесил тесто на чесночные пампушки. На десерт сделал шарлотку с антоновкой. К шести вечера стол ломился.
В половине седьмого пришло сообщение от Олега: «Бать, прости, заказчик с ума сошел, переделываем смету. Сегодня никак. Давай на следующей неделе?»
Сергей Михалыч перечитал сообщение трижды. Набрал было: «Сынок, я же готовил», но стёр. Не хочет быть обузой. Написал: «Ничего, работа важнее».
Сел за стол, налил себе полную тарелку борща. Рядом поставил фотографию жены. Барсик запрыгнул на соседний стул и смотрел жалостливо.
— Ничего, Барсик, — Сергей Михалыч гладил кота. — Заказчик у него. Смета. Ты знаешь, что такое дедлайн? Я тоже не знаю. Но звучит страшно.
Он съел борщ в одиночестве. Шарлотку убрал в холодильник. Может, Лена в четверг оценит.
Четверг наступил дождливый, промозглый. Сергей Михалыч с утра чувствовал ломоту в пояснице, но героически разморозил курицу, поставил тушить картошку с грибами, сбегал в булочную за свежим бородинским хлебом. Ровно в двенадцать позвонила Лена:
— Папуль, прости ради бога! У Мишки температура поднялась, тридцать семь и пять. Боюсь везти его в такую погоду. Я к тебе на такси хотела, но он капризный, сопливит. Может, ты к нам приедешь? Или давай по видеосвязи?
— По видеосвязи, — горько усмехнулся Сергей Михалыч. — А картошку тоже по видеосвязи есть будем? Барсику покажу?
— Пап, ну что ты как маленький? Ну заболел ребёнок, это форс-мажор.
— У тебя каждую неделю форс-мажор, дочка. То зубы режутся, то прививка, то массаж. Я уж молчу про йогу и бассейн.
В трубке обиженно замолчали. Сергей Михалыч понял, что перегнул, и пошёл на попятную:
— Ладно, Лен, извини. Конечно, сиди с Мишкой. Поправляйтесь. Может, на выходных выберетесь?
— На выходные мы к свекрови едем в Тверь, на юбилей. Пап, ну ты же знал!
Он не знал. Ему никто не сказал.
— Ладно, дочка. Целую.
Он положил трубку и остался стоять у окна, глядя, как дождь заливает стекло. Картошка сиротливо булькала в мультиварке. Барсик тёрся о ноги, намекая на ужин.
— Вот так, Барсик, — резюмировал Сергей Михалыч. — Смета и температура. Броня крепка, но танки наши быстры. Никому мы не нужны, Барсик. Только друг другу.
Кот мяукнул, соглашаясь.
Вторая неделя эксперимента началась с ревизии. Сергей Михалыч снял график с холодильника, внимательно перечитал и решил: нужно менять тактику. Если дети не едут к нему, он поедет к детям. В конце концов, он на пенсии, у него времени вагон. Что ему стоит сесть в электричку?
Во вторник утром он нагладил брюки со стрелками, надел парадную рубашку, побрызгался одеколоном «Шипр», взял пакет с гостинцами — яблоки с дачи, банка малинового варенья, домашнее печенье — и покатил на Савёловский вокзал. Электричка, двадцать минут, и вот он стоит перед бизнес-центром из синего стекла, где работал сын.
Охрана на входе посмотрела с подозрением.
— Мне к Олегу Сергеевичу Кузнецову, — бодро заявил Сергей Михалыч. — Я отец его.
Охранник лениво полистал список, набрал внутренний номер, что-то буркнул в трубку. Потом поднял глаза:
— Олег Сергеевич просил передать, что у него совещание. Велел подождать в кафе на первом этаже. Часа полтора.
Полтора часа Сергей Михалыч просидел в бездушном кафе с капучино за триста рублей (совершенно безвкусным, по его мнению), наблюдая, как снуют молодые люди в пиджаках с бейджиками. От галдежа разболелась голова.
Олег спустился только через два часа. Усталый, взъерошенный, с красными от недосыпа глазами.
— Бать, ну ты чего приехал-то без предупреждения? У меня реально запарка. Квартальный отчёт горит.
— Я по расписанию, — кротко напомнил отец. — Вторник. Ты не приехал, я приехал. Вот, яблочек тебе привёз, варенья. Хоть поешь домашнего, ты бледный какой-то.
Олег посмотрел на пакет с яблоками, как на артефакт из прошлой жизни. Вздохнул.
— Спасибо, пап. Давай я тебя до вокзала провожу, а? У меня через сорок минут ещё один созвон. Давай в следующую среду точно увидимся. Я отпрошусь пораньше.
— Вторник, — поправил Сергей Михалыч.
— Что?
— По расписанию — вторник. Не среда.
Олег закатил глаза:
— Господи, какая разница? Вторник, среда… Пап, не цепляйся к словам.
— Я не цепляюсь. Я систематизирую. Ты сам согласился.
— Да я согласился, чтобы ты не расстраивался! — взорвался вдруг Олег. — Ну какой график, пап? Ты понимаешь, что я живу в диком темпе? У меня ипотека, кредит на машину, сотрудники-идиоты, план горит. А тут ещё ты с этим расписанием своим! Я не могу по вторникам! Я не знаю, где я буду во вторник! Может, у меня командировка! Может, я вообще заболею!
Сергей Михалыч смотрел на сына снизу вверх — и видел мальчишку, который когда-то носил ему дневник с двойками и боялся признаться. Только теперь он вырос, и бояться ему нечего.
— Хорошо, — тихо сказал отец и взял свой пакет с яблоками. — Не надо по вторникам. Я пойму.
— Пап, да погоди ты… — Олег осёкся, но в кармане уже вибрировал телефон. — Алло! Да, Аркадий Палыч, слушаю… Да, готов отчёт…
Сергей Михалыч развернулся и пошёл к выходу. Охранник проводил его равнодушным взглядом. В электричке обратно он сидел, прижимая к себе пакет с яблоками, и думал о том, что система, кажется, дала сбой. Надо было предусмотреть колонку «форс-мажор». Или колонку «сын занят жизнью». Или колонку «отец — не приоритет».
В четверг он предпринял вторую попытку. Решил: дочери труднее, у неё маленький ребёнок, ей действительно сложно ездить к нему. Он сам отправится в Новокосино. Полтора часа на метро с пересадкой, потом маршрутка, потом пешком через дворы — и вот она, новостройка, похожая на муравейник.
Лена открыла дверь в застиранной футболке, с младенцем на бедре и тодлером, который висел на её ноге и истошно требовал «мультик про свинку Пеппу».
— Папа? — она округлила глаза. — Ты что здесь делаешь?
— Четверг, — напомнил он, вручая ей пакет с творожной запеканкой (он приготовил её заранее, зная, что Лена любит). — Я к вам. По расписанию. Давай помогу с Мишкой.
Лена посторонилась, пропуская отца в прихожую, заваленную детскими сапогами, самокатом и пакетами из «ВкусВилла».
В квартире стоял шум и гам. Старшая внучка, четырёхлетняя Алиса, носилась по коридору с фломастером, разрисовывая обои. Младший надрывался на руках. На плите что-то убегало.
— Пап, это не очень вовремя, — Лена попыталась перекричать гвалт. — У меня муж в командировке, я одна с двумя. У Мишки зубы лезут, я не спала трое суток.
— Я помогу, — Сергей Михалыч решительно снял куртку. — Давай, я с Мишкой погуляю, а ты Алиску купай и спать укладывай.
— Ты? С Мишкой? — Лена недоверчиво посмотрела на отца. — Пап, он орет, если не на руках. А у тебя спина.
— Ничего, спина — это наживное.
Он взял тёплый конверт, упаковал орущего внука и вышел во двор. Ноябрьский ветер сразу пробрал до костей, моросил дождь пополам со снегом. Мишка на свежем воздухе действительно затих, прижался к деду и засопел.
Сергей Михалыч ходил кругами по безлюдной детской площадке, качал коляску и разговаривал с внуком:
— Вот так, Михаил Сергеич. Жизнь — она, брат, полосатая. Сначала ты маленький, все вокруг тебя скачут. Потом ты большой, скачешь вокруг своих детей. А потом дети вырастают, и ты им становишься… необязателен. Как приложение к смартфону — вроде и нужное, но можно без него обойтись.
Мишка спал. В кармане завибрировал телефон. Лена:
— Пап, вы где? Тут Алиска истерику закатила, требует, чтобы дед ей книжку читал. Возвращайтесь.
Они вернулись. Сергей Михалыч читал Алисе про Курочку Рябу, изображая лицами всех персонажей. Потом укладывал Мишку, напевая колыбельную, которую когда-то пел самой Лене. Потом они сидели на кухне, пили чай с его запеканкой.
— Пап, — Лена потёрла уставшие глаза. — Это очень мило, что ты приехал. Но, понимаешь… четверг — мой единственный день, когда я никуда не иду. Ко мне приходит медсестра на массаж Мишке, потом я пытаюсь убраться, потом… Я просто физически не могу тебя принимать по расписанию. Это не от отсутствия любви.
— А от чего? — Сергей Михалыч аккуратно поставил чашку на блюдце.
— От усталости. Я не сплю, я не помню, когда в последний раз мылась больше пяти минут. Мой ресурс на нуле. И твой приезд — это не отдых, а дополнительная нагрузка. Мне стыдно, что я не могу накрыть стол, не могу спокойно посидеть и поговорить. Я чувствую вину. Понимаешь?
Сергей Михалыч понимал. Стыдно признаться, но он чувствовал примерно то же самое по отношению к своим родителям, когда был молодым. Отмахивался, обещал приехать, забывал. Думал, что у него ещё куча времени.
— Я не хочу, чтобы ты чувствовала вину, — сказал он наконец. — Просто я скучаю. И боюсь стать невидимым.
Лена взяла его за руку:
— Ты не невидимый, пап. Мы тебя любим. Но график… он неправильный. Это как-то искусственно. Мы не можем по приказу.
— А как можете?
— Мы будем стараться. Без всяких графиков. Просто приезжать, когда получается. Звонить чаще. Правда.
Сергей Михалыч уехал последней маршруткой, в час пик, зажатый потными пассажирами. Дома его встретил голодный Барсик. Он открыл холодильник, увидел три кастрюли нетронутой еды, приготовленной ещё во вторник, и захлопнул дверцу. Аппетита не было.
Прошёл месяц. Декабрь накрыл город снегом. График всё ещё висел на холодильнике, но Сергей Михалыч перестал на него смотреть.
Олег заезжал от силы два раза — занести конверт с деньгами на Новый год и забрать старый отцовский перфоратор. Посидел десять минут, отказался от чая, убежал.
Лена приезжала один раз с детьми — в выходной, но не в четверг. Внучка разбила любимую чашку покойной жены, Сергей Михалыч сказал «ерунда», но потом долго сидел над осколками и не мог собрать их воедино.
Чем ближе был Новый год, тем острее он ощущал ненужность своего эксперимента. Он хотел упорядочить любовь, разложить её по дням недели, как таблетки в контейнере. Но любовь — не таблетки. Она либо есть и проявляется сама, либо её нет, и никаким расписанием её не вызвать.
Тридцатого декабря Сергей Михалыч сидел перед телевизором, смотрел «Иронию судьбы» и чистил мандарины. Барсик дремал на коленях. Он ждал, что дети позвонят — позвать его на Новый год.
Телефон зазвонил в десятом часу.
— Бать, привет! — голос Олега был бодр и чуть виноват. — Мы тут с Иркой и пацанами в Великий Устюг сорвались, к Деду Морозу. Помнишь, я говорил? Спонтанно вышло. Ты как, ничего?
— Ничего, сынок. Хорошей поездки.
Потом позвонила Лена, на фоне орали дети и гремела музыка:
— Папуль, мы у свекров в Твери, нас пригласили. Ты не обидишься? Тридцать первого мы дома, но первого можем заехать! Честно-честно!
— Конечно, дочка. Приезжайте.
Он положил трубку и уставился в экран. Ипполит парился в бане, Женя Лукашин плакал о несостоявшейся любви. Всё как обычно. Новый год — семейный праздник. Для тех, у кого есть семья.
А у него была ёлка, которую он нарядил сам. Оливье, которое он настрогал сам. И шампанское, которое он купил сам. И график на холодильнике — смешной, нелепый листок, свидетельство его поражения.
Он достал из серванта старые часы с кукушкой — подарок жены на серебряную свадьбу. Завёл их, прислушался к тиканью. Раньше часы отставали, он собирался их починить, да всё руки не доходили. Теперь времени навалом.
Ровно в полночь он налил себе полный фужер шампанского, чокнулся с фотографией жены и сказал в пустоту:
— С Новым годом, Маша. Слышишь? Я тут график придумал… Не работает. Дети по расписанию не любят. Да и без расписания, похоже, тоже не очень.
Барсик испуганно мяукнул. За окном бахнули первые салюты.
Утром первого января, когда рассвет едва пробивался сквозь занавески, в дверь позвонили. Сергей Михалыч, мучимый бессонницей и изжогой от оливье, поплёлся открывать.
На пороге стояли Олег и Лена. Олег мялся с бутылкой детского шампанского, Лена держала коробку с тортом. Из-за их спин выглядывали Ирина, жена Олега, и муж Лены, Сергей (тезка), с детьми на руках.
— Мы передумали, — выпалил Олег. — Из Устюга. Вернулись. Несправедливо это, батя, чтобы ты один за столом сидел.
— К тому же у нас репетиция хора в соседнем ДК была, — добавила Лена и, заметив недоумение отца, улыбнулась. — Мы подумали: какой Новый год без деда? Мишка тебе стих выучил.
Вся эта гурьба ввалилась в квартиру, мгновенно наполнив её шумом, смехом, запахом хвои и мандаринов. Внучка тут же устремилась к ёлке. Внук проснулся и требовательно загулил на руках у матери. Зятья двинулись на кухню — резать салаты.
Сергей Михалыч стоял посреди коридора, всё ещё не веря в происходящее. Олег подошёл, хлопнул по плечу:
— Бать, ты это… Извини нас. За график твой дурацкий. И за то, что срывались. Давай без графиков? Мы правда будем приезжать.
— Только не по вторникам и четвергам, — вмешалась Лена. — А когда захочется.
— А если не захочется? — тихо спросил отец.
— Захочется, — Лена обняла его. — Уже захотелось. Видишь же.
Сергей Михалыч шмыгнул носом и пошёл на кухню — командовать парадом. Нарезать салаты он никому не доверял, это было его ноу-хау. А вечером, когда все устали, наелись и расселись в гостиной, он незаметно снял с холодильника помятый листок с расписанием.
Подержал в руках. Усмехнулся.
И, скомкав, бросил в мусорное ведро. Барсик одобрительно махнул хвостом. Система рухнула, уступив место чему-то гораздо более важному и неупорядоченному. Жизни.
