Недавно мои читатели написали мне про Екатерину Михайлову. В родной Карелии Екатерину многие знают, она работает в сфере PR и организации мероприятий. А сейчас занялась и общественной деятельностью по предотвращению травли. Именно об этом мне и написали: «Светлана, вам обязательно надо познакомиться с Екатериной, она боролась с травлей сына, а недавно создала фильм, который стоит посмотреть всем». Через 5 минут мы с Екатериной уже списались, а еще через пару дней я уже брала у нее интервью. Ниже я представляю историю Екатерины и ее сына. Тот редкий случай, когда травлю удалось остановить.
Ссылка на фильм в ВК.
Ссылка на скачиваемый фильм в хорошем качестве для показа в школе.
Сегодня моему старшему сыну 14 лет. Есть ещё дочка, на три года младше — ей 11. С ней мы с ситуациями травли не сталкивались, ей всегда везло с педагогами.
А вот с сыном мы уже дважды оказывались в ситуации, когда пришлось на себе ощутить, как работает система в случае сбоев.
Отдельно скажу, что семь лет сын ходил на карате. Несколько лет назад на соревнованиях он получил травму: удар ногой пришёлся в сонную артерию, прямо между шлемом и плечом. Слава богу, в зале был медик, который помог. После этого на карате он ходить перестал, но это важная деталь для общей картины. Сын хоть и неконфликтный, но постоять за себя мог.
В первый класс он поступил в лицей в Петрозаводске, в который очень сложно попасть. Для понимания, мы караулили очередь, стояли на улице по несколько суток подряд, днём и ночью, дежурили в машинах. Как в эту школу попал мальчик И., который в нашем классе был агрессором, не очень понятно. Дальше я скажу только то, что известно о его маме со слов педагогов, но подтверждений этой информации у меня нет. В семье было трое детей из детского дома. Между собой они не родственники. По версии педагогов, родители мечтали о собственной ферме, а детей взяли, чтобы числиться многодетными — это якобы ускоряло процесс.
Однажды сын пришёл домой с огромным кровоподтёком и глубокой царапиной на шее. Я спросила, что случилось. Он отмахнулся, мол, ничего. При этом мне никто не позвонил — ни учитель, ни директор. Всё-таки у сына удалось выяснить, что И. пытался воткнуть ему в шею карандаш.
Позже, когда я стала разбираться с этой ситуацией, психологи объяснили мне, что таким образом И. проявлял потребность во внимании и бросался то на одного ребёнка, то на другого. Пострадал не только мой сын. Периодически доставалось и другим детям. В тот день мой ребёнок просто попал под руку. Кроме того, как мне объяснили, И. могло раздражать то, что мой ребёнок из благополучной семьи: всегда с выполненной домашкой, аккуратный, причёсанный. В доме И., как я поняла, были приняты грубые способы общения. У нас дома не кричат. Я сама так воспитывалась. Для меня грубость и крики — дикость, и по сыну это, конечно, было заметно.
Когда я узнала про карандаш, для меня это стало шоком. По ране было видно, что грифель сломался, а потом им ещё процарапали кожу. Меня тогда серьёзно тряхнуло. А если бы грифель не сломался? А если в следующий раз это будет не карандаш? Я решила:
Нет, следующего раза не будет
В тот же день я повезла сына в травмпункт. Взяла справку, мы сняли побои. Потом поехали к участковому, я написала заявление. Он сказал: «Ой, это ерунда, может, помирятся». Я ответила: «Нет, не ерунда. Принимайте заявление».
Заявление приняли, но внятного ответа на него я так и не получила. Я также позвонила классному руководителю и отправила электронное заявление на имя директора школы. Ответа на него, кстати, не было.
Через несколько дней классный руководитель пригласила меня на встречу. К этому моменту мама И. посадила сына на больничный. Я сказала, что мне не важно, на больничном ребёнок или нет, — встреча всё равно нужна.
Встреча проходила на улице. Учитель не присутствовала. Мальчик И. тоже был там, и всю встречу мама на него кричала. На крики выбежала учительница. И было очень заметно, как она сразу встала на сторону И. Она держала его за плечи и повторяла, что ребёнка надо пожалеть, что в семье непростая ситуация. Я была в шоке. То есть ребёнка с травмой жалеть не надо? Что это вообще за уровень разговора?
Мама И. повторяла, что её уже все достали, что детей у неё трое и заниматься воспитанием ей некогда. Сам И. всю встречу молчал и выглядел так, будто ему страшно вставить хоть слово.
Как раз в тот месяц мы собирались переезжать в другой район. Документы в другую школу уже были поданы, поэтому, увидев, что ни со стороны родительницы, ни со стороны школы никакого конструктива не получается, поэтому я решила просто дождаться переезда.
Думаю, что И. из той встречи ничего не вынес, потому что позже в классном чате появились сообщения о том, что своё дело он доведёт до конца. Я снова написала заявление в полицию — уже об угрозах. Сообщения продолжались. Я написала ещё одно заявление. Но ничего не двигалось.
Учительница договорилась с мамой И., что он временно не будет ходить в школу, пока мой сын доучивается последние недели. Это был ужас. Каждое утро я думала, что, если И. придёт, случится что-то страшное.
Сколько я ни звонила в школу, директора для меня словно не существовало. То она на обеде, то в отъезде. В итоге мы распрощались с этой школой. Так выглядел мой первый серьёзный опыт столкновения с системой.
Школа, в которую перешёл сын, была обычной средней школой. Там взрослым было вообще всё равно, что происходит. Например, был мальчик-боксёр, который срывал уроки, кукарекал из-под стола. Я звонила директору и спрашивала: «Почему вы позволяете детям так себя вести? Неужели вы настолько не уважаете своих педагогов?»
Два года сын проучился в этой школе и за это время сильно просел в знаниях. Всё-таки обычная школа после лицея — совсем другое. На уроках дети иногда просто смотрели мультики, учителя весело ставили всем тройки, почти ничего не требуя. Атмосфера тотального равнодушия.
Я поняла, что если хочу вырастить ребёнка, который умеет думать, нужно что-то менять. Я перевела сына в школу с углублённым английским. Это был уже шестой класс.
Новая школа была ближе по уровню к лицею, знания там давали хорошие. Но сын попал в класс с сильной текучкой детей. В других классах было по 25 учеников, а в этом — стабильно 16–17. Каждый год кто-то приходил и кто-то уходил.
Когда сын пришёл, один мальчик сразу сказал ему:
Привет. Ну что, ты в курсе, что ты тут ненадолго?
Сын рассказал мне об этом. Я ответила, что будем наблюдать.
Очень быстро к нему начали приставать: то дёрнут за рукав, то обзовут, то плюнут, то наступят на ногу. Постепенно всё это стало нарастать. Сын начал часто болеть, пропал аппетит, по ребёнку было видно, что ему плохо.
Я пошла к педагогу. Она сказала:
Да, у нас есть такая проблема. Но коллектив уже сформировался. Есть основной костяк детей, который просто на них не реагирует.
Под «ними» имелись в виду семь детей, которые терроризировали остальных. Семь из шестнадцати — почти половина класса!
Я ответила, что, возможно, тем, кто не реагирует, просто всё равно. А те, кому не всё равно, просто уходят из школы.
Я решила, что мы больше никуда переводиться не будем. Это уже третья школа, и к тому же самая удобная по расположению. И вообще — почему уходить должны дети, которые хотят учиться и нормально себя ведут? Почему они должны не обращать внимания?
Я предупредила учителя, что не оставлю эту ситуацию и буду разбираться.
В этот период как раз менялся классный руководитель. Нам поставили молодого, очень крупного парня. Я тогда даже обрадовалась, подумала, что он наведёт дисциплину. Но методы у него были своеобразные.
Например, один из агрессоров мог во время урока подойти к ребёнку и сбросить с парты учебники. А классный руководитель подходил и делал то же самое в ответ. Такое воспитание «по понятиям». Не знаю, плевал ли он в ответ в тех, кто плевался, но вещи швырял регулярно или просто выгонял детей с урока.
Он продержался год. Всё это время я надеялась, что он всё-таки наведёт порядок. Но весь год сын ходил в школу как на войну. Как, впрочем, и другие дети.
Периодически я собиралась идти в школу, но сын останавливал меня и говорил, что педагог разберётся. Директор иногда вызывала родителей, на время всё затихало, потом кто-то из компании заболевал, сын тоже часто болел. В общем, год он как-то пережил.
Наступило лето, и я подумала, что с сентября статус «новенького» исчезнет и всё наладится.
Но не наладилось.
Первого сентября всё началось снова. Моё терпение лопнуло на третий день. Они дёрнули сына за рюкзак. На рюкзаке была шнурованная резинка с фиксатором и проволокой внутри. Проволока вылетела и вонзилась сыну в палец. Пошла кровь. Рядом был друг, который отвёл его в медкабинет. Там ему оказали помощь, а мне позвонили, потому что скрыть происшествие уже было невозможно.
Я сразу попросила классного руководителя сохранить запись с камеры, потому что всё произошло прямо под видеонаблюдением. Затем потребовала у директора собрать педсовет — к тому моменту я уже успела изучить, что делать в случае бездействия школы.
На педсовет пришли завуч, школьный психолог и директор. Всю встречу они сидели в телефонах, смотрели на часы и всем видом показывали, свою "вовлечённость".
Там же были и семеро мальчиков-агрессоров с мамами. Я очень удивилась, увидев их. Мой ребёнок тогда был примерно метр шестьдесят и считался довольно высоким семиклассником. А двое из этой группы были на голову выше. Я прекрасно понимаю, почему сын, даже занимаясь карате, не мог ничего сделать против семерых.
Когда я подходила к кабинету, они уже стояли толпой и обсуждали, кто что будет говорить. Было очевидно, что они давно знакомы и собираются давить меня количеством.
На самом педсовете одна мама кричала:
— Из-за вас моему сыну продлят ПДН!
Другая заявляла, что она бизнесвумен и её время стоит дорого. Третья говорила, что их дети хорошие, а мой сам виноват, раз вызывает такую реакцию. Остальные тоже кричали что-то невнятное, перебивая друг друга.
В какой-то момент я встала, хлопнула руками по столу и попросила слова. Я сказала:
— Вы же понимаете, что проблема существует давно и только растёт. Почему вы не можете разделить этих детей по разным классам? Спросите у родителей: всем ли вообще нужен углублённый класс? Если нет, то есть обычные классы. Разведите эту группу.
После этого я подписала формальный акт: «Провели…, обсудили…» — и ушла.
А за день до этого у нас снова поменялся классный руководитель. Предыдущий не выдержал и ушёл. Вместо него пришёл другой молодой парень — невысокий, с красными волосами. Компания тут же начала называть его Красноволосиком и запретными на сегодня словами.
На том педсовете он тоже присутствовал. А на следующий день подошёл к сыну и сказал:
Ты бы сходил за гаражи и побил их.
После этого я позвонила ему:
— Извините, но что значит «побить за гаражами»? Вы специально выносите драку за территорию школы, чтобы школа не несла ответственность? Представьте, что к вам, человеку вашей комплекции, подходят вот эти двое крупных подростков, которых мы все видели на педсовете. Вас избивают. Вы тоже потом пойдёте их «ловить за гаражами»?
Он ответил:
— Ну я же образно говорил.
Я сказала:
— Такие «образные» советы детям давать нельзя. Это может очень плохо закончиться.
После этого я позвонила участковому нашего района, объяснила ситуацию и попросила вмешаться, потому что школа уже несколько лет ничего не делает. И, к моему удивлению, полиция действительно отреагировала. Со школой провели беседу — даже без моего официального заявления, просто после звонка.
Сразу после этого мне позвонила директор. Она сообщила, что одному из агрессоров продлили ПДН, с остальными серьёзно поговорили и приняли решение развести группу по разным классам.
В нашем классе остались только двое самых спокойных мальчиков из этой компании. И они сразу стали вести себя тише воды ниже травы. Позже в класс пришли ещё несколько адекватных детей. Учитель с красными волосами в очередной раз сменился новым классным руководителем.
Сын подтянул учёбу. Потому что пока шли разбирательства, некоторые педагоги начали вести себя своеобразно. За нами закрепился ярлык «проблемной семьи» и «проблемного ребёнка». Некоторые учителя стали заметно занижать отметки. Пришлось отдельно объяснять, что проблемные не я и не ребёнок. Моя задача как родителя — обеспечить сыну эмоциональную безопасность, чтобы он вообще мог нормально ходить в школу. Он ведь всё это время практически не переставал болеть.
Вот такая история. Как я теперь понимаю — совершенно типичная. Никто в школе не хотел занимать взрослую позицию, пока я буквально не заставила директора начать действовать.
Агрессоры ещё какое-то время по старой памяти задевали сына на переменах, но постепенно интерес пропал. Возможно, нашли других жертв. А может быть, после разделения по классам ситуация действительно изменилась.
Директор потом рассказывала, что приводила родителям примеры семей, которые приходят после девятого класса в отчаянии: ребёнка не берут дальше учиться, авторитет родителей потерян, а поведение подростка становится неуправляемым. Возможно, это тоже повлияло.
К тому же детей распределили по классам с уже сложившейся культурой, и их групповая динамика перестала работать.
В итоге весь седьмой класс прошёл спокойно. Сейчас сын уже в восьмом.
Некоторые из бывших агрессоров даже пытались наладить с ним общение, когда узнали, что он умеет ремонтировать мотоциклы. Предлагали дружить. Но он отказался. Сказал, что не готов общаться с людьми, которые его унижали.
Вся эта история позволила мне сделать несколько выводов.
Во-первых, далеко не все взрослые — и родители, и сотрудники школ — готовы занимать взрослую позицию. Не всегда в школе находится человек, который способен взять ситуацию под контроль и действительно её решить. А пускать всё на самотёк нельзя. Само это не заканчивается. Рано или поздно это может привести к чему-то страшному.
Во-вторых, я увидела родителей, которые считают, что воспитанием должны заниматься школа и общество, потому что у них самих нет времени. Но если ты уже сидишь на педсовете из-за того, что твой ребёнок совершает правонарушения, — вот это и есть воспитание обществом.
В-третьих, очень важно объяснять детям, что если их обижают или травят — говорить об этом не стыдно. Это не «ябедничать» и не «стучать». Это значит сообщить, что тебе плохо и небезопасно в школе.
Я делилась своими мыслями во «ВКонтакте». После этого мне пришло огромное количество сообщений от разных людей. Писали в том числе известные люди нашего города, рассказывали личные страшные школьные истории. Тогда я поняла, что это не проблема одной семьи, одного ребёнка или одной школы. Это огромная проблема общества.
При этом, когда я только начала бороться, очень многие пытались убедить меня, что проблема во мне и что меняться должна именно я.
Тогда мне и пришла идея снять фильм на эту тему. Я решила собрать в нём педагога, психолога и юриста с большим опытом работы в государственной школе и с опытом разрешения ситуаций травли. Такие люди нашлись. Всё делали на волонтёрских началах. Мам в фильме играли довольно известные женщины нашего города, которые меня поддержали. Нашли и мужчину на роль папы. Единственный профессиональный актёр там — мальчик.
По отзывам родителей я даже нашла школу, в которой, как говорили, нет травли. Очень хотела пригласить директора этой школы сняться в фильме. Но столкнулась с тем, что никто из действующей системы образования участвовать не согласился. Люди, недавно ушедшие из системы, — согласились. Те, кто продолжал работать, — нет, даже если считали фильм важным. Мне объяснили, что даже участие в подобном фильме может стать для государственной школы пятном на репутации. О травле предпочитают не говорить.
Когда фильм был готов, нам удалось получить экспертную оценку от Карельского института развития образования и рекомендацию Министерства образования о том, что фильм стоит показывать в школах. Сейчас я планирую отправлять его на конкурсы.
Про книгу «Травля: со взрослыми согласовано» можно узнать тут.
Неравнодушных педагогов и осознанных родителей я приглашаю в Телеграмм-канал «Учимся учить иначе» и в MAX-канал «Учимся учить иначе»