— Скинь еще пять тысяч, Кать, а? Врач сказал, материалы подорожали, импланты теперь золотые выходят.
Катя зажала телефон плечом, свободной рукой пытаясь отсканировать штрихкод на упаковке физраствора. В коридоре частной клиники гудела очередь, кондиционер гнал ледяной воздух прямо в шею, а смена длилась уже десятый час.
— Антонина Викторовна, я вам утром тридцать перевела, они еще в обработке висят, — устало ответила Катя, глядя в монитор рабочего компьютера. — Это были последние деньги. Мы с Ромкой договаривались, что я плачу за этот раз, а дальше он с шабашек отдает. У меня на карте две тысячи осталось до аванса.
— Ой, какие шабашки, ты же знаешь моего Ромку, — голос свекрови в трубке стал приторно-жалобным. — У него то густо, то пусто. Кризис у людей, машины не чинят. А мне завтра слепки снимать. Не с позором же мне уходить из кресла? Ты же не бросишь мать мужа с недоделанной челюстью?
Катя прикрыла глаза.
Ей очень хотелось сказать, что мать мужа могла бы выбрать клинику попроще, а не элитную стоматологию в центре, где кофе подают в фарфоровых чашечках. Но она промолчала. Три года в браке научили ее, что спорить с Антониной Викторовной — себе дороже. Ромка потом неделю будет ходить с обиженным лицом и вздыхать на балконе о том, что жена не уважает его семью.
— Ладно, — Катя отложила сканер, соврав от глупого раздражения, лишь бы та отвязалась. — Я переведу вечером. Как аванс упадет.
— Вот и умница! — мгновенно повеселела свекровь. — А мы как раз вечером к вам с Мариночкой заскочим. Праздник все-таки, Ромке тридцать пять. Я подарочки приготовила. На стол хоть что-то собрала? Или опять свои полуфабрикаты варить будешь?
— Собрала, Антонина Викторовна. Ждем.
Катя сбросила вызов и сунула телефон в карман халата.
Подошедшая сзади Люда, старший администратор, сочувственно похлопала ее по плечу.
— Опять зубы спонсируешь? — хмыкнула Люда, пододвигая к себе журнал записей. — Кать, я вот на тебя смотрю и удивляюсь. Ты пашешь шесть дней в неделю. В выходные на подмены выходишь. Ипотека на тебе. Коммуналка на тебе. Муженек твой в гаражах целыми днями пропадает, а денег от него кот наплакал. А теперь еще и свекровь на шею уселась.
— Это в долг, Люд, — Катя начала перебирать медицинские карты. — Рома отдаст. У них просто сейчас сложный период.
— Сложный период у них с момента вашей росписи тянется, — отбрила коллега. — Ты бы хоть раз спросила, куда его сестра смотрит. Маринка-то не бедствует, по салонам ходит, в соцсетях сплошные рестораны. Почему дочь матери на зубы не скинется?
— Потому что Марина девочка, ей о себе думать надо, — Катя усмехнулась, цитируя любимую фразу свекрови. — А Рома — мужчина. Он обязан.
— Ну-ну, — Люда покачала головой. — Смотри, Катька, надорвешься.
Вечером Катя тряслась в переполненной маршрутке с двумя тяжелыми пакетами из супермаркета. Аванс упал на карту ровно в шесть, и она тут же купила курицу, хорошую колбасу, сыр и овощи. Хотелось накрыть нормальный стол. Ради Ромки. Все-таки юбилей.
Муж встретил ее в прихожей. В спортивных штанах и растянутой домашней кофте, он лениво ковырялся в телефоне.
— О, пришла, — Ромка забрал один пакет. — А чего так долго? Мать с Маринкой уже полчаса сидят, чай пьют. Я им бутерброды сделал.
— Я работала, Ром, — Катя разулась, стряхивая капли дождя с плаща. — Потом в магазин заходила. Ты бы мог и сам за продуктами сбегать, у тебя выходной сегодня.
— Да я устал как собака, — отмахнулся муж, унося пакет на кухню. — Вчера до ночи мотор перебирал. И вообще, у меня праздник.
На кухне было тепло и пахло дорогим парфюмом.
Антонина Викторовна восседала во главе небольшого обеденного стола. На ней была нарядная бордовая блузка с искрой, волосы уложены жестким лаком. Рядом, уткнувшись в смартфон, сидела Марина — золовка, младшая сестра Ромки. На Марине был стильный брючный костюм, а ногти сверкали свежим маникюром.
— Явилась, — Антонина Викторовна поправила воротник. — Катенька, мы уж думали, ты про мужа забыла. Гости сидят, а хозяйки нет.
— Добрый вечер, — ровно сказала Катя, проходя к раковине. — Я до шести работаю. Вы же знаете. Сейчас быстро все нарежу.
Она принялась спешно доставать продукты, мыть овощи, резать курицу. Ромка крутился рядом, мешаясь под ногами и таская куски колбасы прямо с разделочной доски.
Через сорок минут стол был накрыт.
Антонина Викторовна дождалась, пока Катя нальет всем сок, и торжественно откашлялась.
— Ну, сынок. С юбилеем тебя, — свекровь подняла стакан. — Желаю тебе здоровья богатырского. И чтобы дома тебя ценили. А то работаешь, стараешься для семьи, а отдачи порой никакой.
Она многозначительно посмотрела на Катю. Та молча отпила из своего стакана.
— А теперь — подарки! — Антонина Викторовна полезла в свою объемную лаковую сумку.
Она достала оттуда потертую картонную коробку из-под обуви и пододвинула ее к Кате по ситцевой скатерти. Внутри что-то глухо звякнуло.
Катя посмотрела на коробку. Потом на свекровь.
— Это, Катенька, винтаж, — с интонацией невероятной щедрости объявила Антонина Викторовна. — В семью отдаю, от сердца отрываю. Открывай давай! Чего смотришь? Такого сейчас нигде не купишь.
Катя послушно потянула за край крышки. В нос ударил запах старой бумаги и залежалой пыли.
На дне, переложенные пожелтевшими газетами, криво стояли три чайные чашки. Серые от времени, с облезлой золотой каемочкой. На одной Катя сразу заметила глубокую темную трещину прямо возле ручки.
— Спасибо, — без выражения ответила Катя.
— Ты не понимаешь, — свекровь смерила невестку поучительным взглядом. — Это еще от моей бабки осталось. Настоящий фарфор. Тонкая работа. Сейчас такой днем с огнем не сыщешь. Все подделка китайская.
— Ага, особенно с трещиной, — не удержалась Катя, аккуратно двигая коробку обратно к центру стола.
— Трещина — это признак истории! — обиженно припечатала Антонина Викторовна, сжимая накрашенные губы. — Вещь с душой. Будешь Ромке чай наливать. Он из них в детстве пить любил.
Ромка кашлянул и уткнулся в тарелку с салатом.
— Мам, ну чего ты начинаешь, — вяло пробормотал муж, орудуя вилкой. — Нормальные чашки. Спасибо скажи, Кать. И давайте уже есть.
— Я уже сказала, — отрезала Катя.
Она отодвинула обувную коробку на самый край кухонного стола, поближе к микроволновке. Подальше от своих тарелок.
Антонина Викторовна тем временем снова полезла в сумку. На этот раз она извлекла небольшую бархатную коробочку темно-синего цвета и с сияющей улыбкой протянула ее Марине.
— А это тебе, доченька, — нежно проворковала свекровь. — Заслужила. Ты у меня умница.
Марина оживилась, отбросила телефон и схватила коробочку.
— Ой, мамуль, прелесть какая! — защебетала золовка, откидывая крышку. — Шик просто!
Катя скосила глаза. На черном бархате тускло поблескивала толстая золотая цепь с массивным кулоном в виде какого-то цветка. Вещь выглядела тяжелой. И очень дорогой.
— Это ж сколько деньжищ стоит? — Марина вытащила цепь, примеряя поверх блузки. — Обалдеть можно. Ром, застегни!
Ромка послушно отложил вилку и потянулся к застежке на шее сестры.
— Аккуратнее руками! — прикрикнула мать на сына. — Вещь дорогущая. Замок сломаешь, кто чинить будет? Ты своими ключами гаечными привык крутить, а тут ювелирная работа. Двадцать граммов чистого золота!
Марина покрутилась, глядя на свое отражение в темном стекле кухонного окна.
— Золото — это статус, девочки, — вещала Антонина Викторовна, довольно наблюдая за дочерью. — Это в род идет. Дочери. Кровному человечку, так сказать. На черный день, не дай бог. А невестке — посуда. Ты же хозяйка, Катя. Дом должна обустраивать.
— Уют создавать, — поддакнул Ромка, возвращаясь к салату.
Катя сидела неподвижно. Взгляд прыгал с треснутой серой чашки на тяжелый кулон, блестящий на шее золовки.
— Мамуль, а зубы-то как? — поинтересовалась Марина, усаживаясь обратно и любуясь обновкой. — Доделала наконец? А то жаловалась все, кусать не могла.
— Завтра последний этап, — отмахнулась свекровь, подцепляя кусочек колбасы. — Все на мази. Врач ждет с самого утра. Уж натерпелась я, девки, вы бы знали. Сверлят, крутят. Зато теперь как новенькая буду.
— Ну класс, — кивнула Марина. — А то я грешным делом думала, ты все накопления в стоматологию спустила. А ты вон какие подарки отгрохала! Настоящее золото нынче кусается.
Свекровь самодовольно усмехнулась и промокнула губы бумажной салфеткой.
— Уметь надо жить, Мариночка. Главное — правильно приоритеты расставлять. Деньги счет любят, но и себя обижать нельзя.
В кухне стало шумно от звона вилок. Ромка уплетал курицу, Марина переписывалась с кем-то в телефоне, изредка поглаживая кулон.
А у Кати в голове моментально, со щелчком, сложился пазл.
Она вспомнила свои ночные смены. Вспомнила, как отказывала себе в покупке новых сапог, потому что Ромке не заплатили в гараже. Вспомнила, как вчера случайно наткнулась на расценки этой клиники в интернете — они были вдвое ниже. Вспомнила сегодняшний утренний перевод на тридцать тысяч. Вспомнила просьбу скинуть еще пять.
Антонина Викторовна не брала кредиты на лечение. Она просто тянула деньги из Кати, прикрываясь сыном, выбирала клинику подешевле, а огромную разницу откладывала. Чтобы купить дочери цепь, на которую у Кати ушло бы три ее зарплаты администратора.
Катя молча потянулась к сумке, висевшей на спинке соседнего стула. Расстегнула молнию.
— Ты чего там копаешься? — недовольно сощурилась свекровь, заметив движение. — Гости за столом сидят. Никакого такта. Опять свои эсэмэски по работе строчишь?
Катя достала телефон. Разблокировала экран.
— Кать, ну реально, — поддержал мать Ромка с набитым ртом. — Убери мобильник. Нормально же сидели. Праздник семейный.
— Да так, — Катя зашла в банковское приложение, не обращая внимания на мужа. Нашла в истории операций утренний перевод, который еще висел в статусе «В обработке». — Мелкие дела. Завершить надо.
— Какие еще дела за столом? — не унималась Антонина Викторовна, повышая голос. — Я для кого тут распинаюсь про традиции? Никакого уважения к старшим. Я ей реликвию семейную принесла, а она в экран пялится!
Катя смотрела на зеленую кнопку «Отменить перевод». Банк всегда давал пару часов на отмену крупных транзакций, если перевод шел на новый счет.
Она уверенно нажала на экран. Система спросила подтверждение. Катя нажала «Да».
Операция отменена. Тридцать тысяч вернулись на баланс.
— Ясно, — Катя бросила телефон на стол рядом с тарелкой и подняла глаза на свекровь. — Перевод отменяю. В стоматологию. Те тридцать тысяч. И пять сверху тоже не ждите.
Марина замерла с вилкой на полпути ко рту. Ромка перестал жевать.
Антонина Викторовна грузно подалась вперед, едва не опрокинув стакан с соком. Она гневно вытаращила глаза, задыхаясь от возмущения.
— В смысле отменяешь? — слова застряли у свекрови в горле, она закашлялась. — Мне завтра на прием с утра! Врач коронки ставить будет! Мы же договаривались!
— Ну у вас же на золото деньги нашлись, — спокойно парировала Катя. Она указала кивком на шею Марины. — Значит, и на зубы хватит. Цепочка увесистая. Кругленькая сумма, как я погляжу. На две челюсти останется, еще и на чистку хватит.
— Ты в чужой карман не лезь! — взвизгнула Антонина Викторовна, ударив ладонью по столу. Вилки звякнули. — Это мои деньги! Я сама решаю, кому и что дарить!
— А я в свой лезу, — Катя медленно встала из-за стола. — Который вы последние полгода стабильно потрошили вместе с вашим сыном.
— Кать, ну ты чего несешь, — Ромка всполошился и попытался схватить жену за рукав, но она резко отдернула руку. — Мать же без зубов останется. Стыдно перед людьми в клинике. Отменила она! Верни как было!
— Вот пусть Марина ей и оплатит, — Катя смотрела прямо на мужа, не мигая. — Дочери — золото. В род идет, правильно? Значит, и долги матери теперь — дочери. Кровному человечку. Все по-честному, Рома.
— Это хамство! — заголосила Антонина Викторовна, хватаясь за сердце. — Ты обещала! Я врачу слово дала! Бессовестная дрянь! Да я на тебя...
— Чашки продайте, — Катя кивнула на картонную обувную коробку. — Говорят, винтаж нынче в цене. С трещиной — вдвойне дороже уходит. Как раз на прием хватит.
Она развернулась и вышла из кухни.
В коридоре она слышала, как свекровь возмущенно причитает, как Марина пытается ее успокоить, а Ромка что-то невнятно бубнит в свое оправдание. Катя зашла в спальню, закрыла дверь и просто легла на кровать, глядя в потолок.
Через сорок минут хлопнула входная дверь — гости ушли. В спальню заглянул муж.
— Слушай, ну ты перегнула, — Ромка остановился в дверях, скрестив руки на груди. — Мать там чуть с давлением не слегла. Переведи деньги обратно, не позорь меня.
— Собирай вещи, Ром, — Катя даже не повернула голову.
— Чего? — он нервно хохотнул. — Из-за тридцатки? Да я тебе отдам с получки!
— Не отдашь, — она наконец села на кровати. — Ты за три года ни разу ничего не отдал. Ни за ипотеку, ни за коммуналку. Ты живешь тут как в гостинице, а твоя мать тянет из меня жилы на подарки для твоей сестры. Вещи собирай.
Ромка еще постоял на пороге, ожидая, что она отшутится или даст заднюю. Но Катя молчала.
Собирал вещи он в прихожей Катиной квартиры, зло закидывая свитера в дорожную сумку. Избегал смотреть жене в глаза. На прощание только буркнул, что она разрушила семью из-за копеек и останется одна со своим скверным характером.
Катя молча закрыла за ним дверь и провернула замок на два оборота.
Антонина Викторовна оборвала телефон в тот же вечер, требуя перевести деньги и обвиняя невестку в срыве лечения. Звонила даже Марина, пытаясь давить на жалость. Катя не стала ничего объяснять. Она просто занесла оба номера в черный список.
Утром, выходя на работу, она прихватила с собой мусор и ту самую картонную коробку с кухни.
У зеленого бака во дворе пахло сыростью. Катя зашвырнула пакет внутрь, а потертую картонную коробку из-под обуви оставила прямо на асфальте рядом с контейнером. На самом верху, среди чьих-то картофельных очистков и мятых газет, сиротливо лежала серая чашка с облезлой золотой каймой и глубокой темной трещиной.
