#пятиэтажка
Большая вечеринка «Автоквеста» проходила в «Лантане» — месте настолько убитом и прокуренном, что нормальный человек заходил туда только по ошибке. Низкий потолок давил на голову, деревянная стойка липла к локтям, стены навсегда впитали запах табачного перегара, разлитого пива и чьих-то девяностых, которые здесь были живее всех живых.
Днём сюда приходили местные «авторитеты» в спортивках и с тяжёлыми взглядами. И два раза в год, на награждение— взрослые дети из «Автоквеста», люди, которым в жизни не хватало скорости, бессонных ночей, адреналина и ощущения, что всё ещё только начинается.
И именно они каким-то образом сделали эту рыгаловку культовой.
В тот вечер «Лантану» качало. Водка лилась без счёта, музыка хрипела из старых колонок, команды перекрикивали друг друга, смеялись, хлопали по плечам, вспоминали ночные гонки, поиски кодов, драки, поцелуи, поломанные машины и безумные маршруты через промзоны. Люди мелькали перед глазами, как кадры плохой плёнки.
Дина ехала туда на автобусе и всё ещё не понимала, зачем вообще согласилась.
Олаф позвонил сам.
— Я сегодня веду награждение, — сказал он с такой гордостью, будто ему доверили вручать «Оскар».
И в этом голосе было что-то мальчишеское, счастливое, почти трогательное.
Он ждал её.
Этого оказалось достаточно.
Перед выходом она почти час перебирала одежду. Вернее — мечты об одежде. В голове крутились образы девушек из кино, у которых всегда есть нужное платье, нужные сапоги и грациозная лёгкость. У Дины ничего такого не было. Она снова и снова доставала одни и те же вещи.
Мама ходила рядом и привычно зудела:
— Работать надо нормально. Тогда и одежда появится.
Дина молчала.
В итоге надела единственное, в чём чувствовала себя хоть немного красивой.
В «Лантане» она сразу потерялась в толпе. Переходила от одной компании к другой, пила со всеми подряд, улыбалась, слушала чужие разговоры и всё время краем глаза искала Олафа. Среди дружелюбных радостных людей она снова и снова чувствовала себя одинокой.
Но Олаф был занят.
Он сиял.
Шутил в микрофон, хлопал победителей по плечам, обнимался с какими-то популярными людьми, курил с теми, кого все знали. Казалось, он принадлежал этому шуму, этой тусовке, этому вечеру.
А к Дине он не подошёл ни разу.
От этого внутри медленно стыло.
Пьяный Йорик вдруг полез к ней целоваться. От него пахло алкоголем и дешёвой жвачкой. Она отшатнулась почти с испугом — не потому что было противно, а потому что он вдруг показался ей совсем мальчишкой. Растерянным, шумным ребёнком в теле взрослого человека.
Потом награждение закончилось.
Музыка стала глуше. Люди расползались по столам, кто-то уже орал песни, кто-то спорил, кто-то спал лицом в куртке.
И тогда она увидела Олафа.
Он сидел за маленьким столиком совершенно один. Перед ним стоял пустой стакан. Взгляд — отсутствующий, потерянный. Будто переключили канал в телеке. Ни звезды, ни ведущего, ни всеобщего любимца.
Просто очень одинокий человек.
Дина остановилась.
Подойти не решилась.
Она накинула куртку и пошла к выходу.
И почти у самой двери её догнал Кубик — Ильгиз.
— Ты чего уходишь?
Она пожала плечами.
— Подойди к нему. Он же ждёт тебя.
Дина посмотрела на него с таким отчаянием, будто от ответа зависело всё.
— Думаешь… ждёт?
Кубик мягко улыбнулся.
— Конечно.
И легко подтолкнул её обратно.
Она подошла со страхом внутри.
Села рядом.
И в следующую секунду Олаф вдруг крепко, жадно обнял её за плечи и прижал к себе так, словно она была единственным по-настоящему родным человеком за весь этот бесконечный шумный вечер.
Без слов.
Но его руки говорили больше любого признания.
«Вот ты. Наконец-то».
У Дины внутри всё вспыхнуло.
Счастье оказалось почти болезненным.
Потом они шли к нему домой — через тёмные дворы, мимо гаражей и жёлтых окон хрущёвок. Его пятиэтажка была совсем рядом.
С ними плёлся Йорик. Болтал без остановки, смеялся сам над своими шутками, выдумывал истории.
Когда дошли до его двора, он вдруг театрально рухнул в сугроб.
— Поднимите меня! — трагическим голосом заорал Йор.
Олаф даже не остановился.
— Вставай сам. У тебя очень плохие друзья!
И они оба расхохотались.
Дина всё же обернулась.
Йорик действительно уже поднимался из снега, кряхтя и отряхивая куртку.
Олаф тоже посмотрел в его сторону — и в этом взгляде было что-то тёплое, почти нежное. Будто все они, шумные, потерянные, пьяные дети девяностых, были одной странной стаей, которая пока ещё не знала, как быстро закончится это время.