Глава 20
Крики из деревни не стихали, а множились, сливаясь в один протяжный, животный вой страха. Степан уже хватал шинель и винтовку, когда Анфиса резко схватила его за руку.
— Куда?
— Туда! — он вырвался. — Люди гибнут!
— И что ты сделаешь? Будешь стрелять в тень? Колоть штыком страх? — в ее голосе звучала не злоба, а отчаянье. — Это ловушка, Степан! Оно хочет выманить нас отсюда! Чтобы ударить сюда, когда защиты не будет!
Бабка Агафья стояла между ними, ее лицо в свете лучины было похоже на маску из старого дерева.
— Внучка права. Но и он прав. Нельзя сидеть сложа руки. — Она повернулась к Анфиса. — Ты порвала связь, но ты же и стала для Него самым большим раздражителем. Ты — гвоздь в его боку. Пока ты здесь, в укрепленном месте, ты в безопасности. Но деревня… деревня беззащитна. И Оно это использует.
— Значит, идти? — спросил Степан.
— Идти, — кивнула бабка. — Но не сражаться. Спасать. Выводить людей. Самых слабых, самых уязвимых. Сюда. Под защиту наших стен и наших… «прививок». А потом… — она посмотрела на Анфиса, — потом нужно будет поговорить.
— Поговорить? С кем? — удивилась Анфиса.
— С Ним. Но не как страж с Хранителем. Как хозяйка с непрошеным гостем. Ты свободна теперь. Имеешь право на голос. Но для этого нужно показать силу. И милосердие. Спасение деревни — и будет милосердием. А сила… — Бабка покачала головой. — Силу придется найти. Внутри. Ту, что осталась, когда лесной дар ушел.
Решение было безумным, но другого не было. Они вышли в ночь. Воздух был густым и сладковато-горьким, пахло, как перед грозой, но грозы не было. Лиловая хмарь нависла теперь прямо над деревней, из нее к земле тянулись черные, колышущиеся столбы, похожие на щупальца.
Дорога в деревню превратилась в бег по кошмару. Лес вокруг был неестественно тихим, но земля под ногами дышала — вздымалась и опадала едва заметными волнами. Временами из-под корней вырывались клубы ледяного пара. Они бежали, спотыкаясь, Анфиса держалась за руку Степана, и он чувствовал, как ее пальцы леденеют от страха не за себя, а за тех, кого они никогда не считали своими.
Высокий Бор предстал перед ними картиной ада. Не горел, но был охвачен иной паникой. Люди метались по улицам, некоторые в одних рубахах, кричали, бились в истерике. У дома Ивана толпились мужики с вилами и топорами, но не было видно врага. Врагом был страх.
— Где Фома? — закричал Степан, вбегая в толпу.
— В избе у Гаврюши! — заорал кто-то. — Там… там беда!
Дом Гаврюшиной матери стоял на отшибе. У его крыльца уже собрались самые смелые: Фома Игнатьевич, отец Ефим, Никита-кузнец. Из раскрытой двери лился странный, мертвенный свет, и доносилось пение. Тонкое, высокое, очень красивое и оттого бесконечно жуткое. Пел Гаврюша. Но его обычный, глуповатый голос звучал теперь чистым, холодным сопрано.
— Не можем войти! — обернулся к ним Фома. Лицо старосты было залито потом. — Как будто стена стеклянная! И он… он поет. Мать его там, плачет…
Анфиса, не говоря ни слова, протолкалась вперед. Она подошла к самому порогу, за которым колыхался свет, и замерла, прислушиваясь. Потом обернулась.
— Это не он. Это Оно говорит его голосом. Оно нашло самую простую душу, самую открытую, и вселилось. Не полностью. Как… как рука в перчатке.
— Что делать? — спросил отец Ефим, сжимая в руках крест. — Изгонять?
— Можно попробовать, — сказала Анфиса. — Но рискую потерять его. Душа Гаврюши может не выдержать борьбы двух сил в нем. — Она закусила губу, думала. Потом посмотрела на Степана. — Дай мне твой нож.
Он протянул ей армейский нож. Анфиса взяла его, провела лезвием по своей ладони. Кровь выступила темной каплей. Она размазала ее по клинку.
— Железо, пропущенное через огонь и кровь. Чужую и свою. — Она сделала шаг к невидимой преграде. — Гаврила! — крикнула она, и в ее голосе не было ни страха, ни гнева. — Гаврила, выйди! Твоя мамка зовет! Она кашу сварила, с маком, как ты любишь!
Пение внутри на миг прервалось. Послышалась тихая, детская всхлип.
— Не… не могу… — прошипел голос Гаврюши, пробиваясь сквозь красивый, леденящий напев. — Оно тут… красивое… и холодное…
— Это обман, Гаврила! — настаивала Анфиса, медленно протягивая окровавленный нож вперед. Лезвие встретило сопротивление, будто упиралось в толстый, невидимый студень, но медленно входило в него. — Красота эта мертвая! Вспомни тепло! Вспомни печку, запах хлеба, смех ребят!
Из избы раздался визг — уже не человеческий, а какой-то искаженный, звериный. Стеклянная стена дрогнула. Анфиса сделала шаг внутрь. Степан, не раздумывая, шагнул за ней.
В горнице было пусто, если не считать двух фигур. Гаврюша сидел на лавке, запрокинув голову. Из его открытого рта лился тот самый холодный свет и ледяная песня. А рядом, на полу, рыдала, обхватив голову, его мать.
— Вон! — крикнула Анфиса, и это было уже приказание. Она взмахнула ножом не на Гаврюшу, а на пустое пространство перед ним. Лезвие разрезало свет, будто плотную ткань. Раздался звук рвущегося полотна.
Пение оборвалось. Гаврюша ахнул и рухнул с лавки. Свет погас. В избе остались только всхлипывания старухи да тяжелое дыхание.
— Вынесем его, — приказал Степан, подхватывая безвольное тело Гаврюши. — Быстро.
На улице они столкнулись с новой бедой. Из лиловой тучи над деревней на землю стали опускаться те самые черные столбы-щупальца. Там, где они касались изб, бревна темнели и начинали мгновенно гнить, рассыпаясь трухой. Там, где они касались людей… люди замирали на месте, их лица становились пустыми, а из глаз струился тот же лиловый свет.
— К колодцу! — завопил Фома. — Там каменная кладка! Может, удержит!
Толпа, охваченная паникой, ринулась к центру деревни. Анфиса остановилась, глядя на опускающуюся тень. Она была бледна, но в ее глазах горела решимость.
— Степан, отведи их к нашей избе. Всех, кого сможешь. — Она обернулась к бабке. — Бабка, ты поможешь им пройти через лес. Наши укрепления их пропустят, если с тобой.
— А ты? — в один голос спросили они.
— Я задержу это. — Она указала на щупальце, которое медленно, но неотвратимо ползло к толпе у колодца. — Оно боится моей воли. Я это знаю теперь.
— Это безумие! — схватил ее за плечо Степан. — Оно тебя сожрет!
— Нет, — она улыбнулась, и в этой улыбке была грусть и нежность. — Потому что я не буду бороться. Я буду… разговаривать. Как сказала бабка. А чтобы разговор получился, нужна площадка. И немного времени. Дайте мне его.
Она вырвалась из его хватки и побежала не от щупальца, а навстречу ему. Прямо к тому месту, где черная тень уже почти касалась земли. Люди ахнули. Отец Ефим начал читать молитву.
Анфиса встала на пути тени. Она не подняла рук, не стала шептать заклинаний. Она просто встала, выпрямилась во весь свой невысокий рост и посмотрела в самую гущу лиловой мглы.
— Я здесь, — сказала она громко и четко. — Я — Анфиса. Я не твоя. Но и не чужая. Я часть этого места. И я требую аудиенции.
Щупальце замерло в сантиметре от ее лица. Весь мир будто затаил дыхание. И из глубины тучи, из самого сердца болота, донесся ответ. Не звук. Ощущение. Вопрос, отпечатавшийся прямо в сознании: «ЧЕГО ТЫ ХОЧЕШЬ, ОТЩЕПЕНКА?»
Анфиса закрыла глаза, собираясь с мыслями. Она знала, что следующее, что она скажет, определит судьбу всех — ее, Степана, деревни. Она вступала в переговоры с древним кошмаром, имея на руках только свою волю и хрупкую человеческую любовь. И ставкой в этой игре были жизни тех, кто всегда смотрел на нее как на изгоя.
Глава 21
Подписывайтесь на дзен-канал Фантастика и мистика и не забудьте поставить лайк))