Глава 19
День, предшествующий «самой длинной ночи», выдался на редкость ярким и безветренным. Солнце светило с циничной беззаботностью, будто не замечая багрового пятна на горизонте, которое не рассеивалось, а лишь сгущалось, превращаясь в зловещую лиловую хмарь. Эта погода, неестественная и тихая, действовала на нервы сильнее любой грозы.
В избе царила деятельная, почти отчаянная энергия. Анфиса, несмотря на слабость, руководила подготовкой. Она больше не чувствовала лес, но помнила его. Помнила каждую тропку, каждое дерево-веху, каждое слабое место. Ее знание теперь было сухим, книжным, но оттого не менее точным.
— Здесь, у ольхи, — говорила она Степану, указывая на карту, — нужно вбить колья. Не простые. Из рябины. И обмотать их нитями, вымоченными в отваре из чертополоха и моей… нашей с тобой крови. Капли хватит. Чтобы смешалась.
— Кровь? — нахмурился он.
— Да. Символ союза. Человеческого и… бывшего лесного. Чтобы граница знала, что ее охраняет не одна сила.
Она диктовала, а Степан выполнял. Рубил молодые рябины, заострял колья, вбивал их в указанных местах по периметру их владений и на подступах к деревне. Бабка Агафья в это время готовила защиту для самой избы. Она развешивала на стенах пучки зверобоя и крапивы, собранные до восхода, рисовала на косяках и наличниках густой, пахучей глиной странные знаки — не из своей книги, а те, что помнила с детства, от матери.
— Это — от вражьей хитрости, — бормотала она. — Это — от злого взгляда. А это… это просто для успокоения души.
В полдень к ним пришел неожиданный гость — отец Ефим. Он принес небольшую икону Николая Угодника, темную от времени.
— Берите. Не как священник, а как сосед. Пусть висит. Не помешает.
— Спасибо, батюшка, — Анфиса взяла икону почтительно, но без особой надежды. Она знала, что против их врага церковные обереги слабы.
— В деревне паника, — продолжал священник, садясь на лавку. — Скотина неспокойна. Корова у Ивана молоко кровавым выдала. Птица в сараях бьется, словно чует сокола. А Гаврюша… Гаврюша сидит под лавкой и все твердит: «Они в корнях шепчутся. Договорились уже».
— Что значит «договорились»? — насторожился Степан.
— Не знаю. Но старики говорят, что когда земля готовится к извержению темной силы, все низшие твари — черви, кроты, насекомые — сходят с ума. Они первые чувствуют.
После ухода отца Ефима Анфиса долго смотрела на карту.
— Корни… — прошептала она. — Он прав. Оно не станет ломиться в лоб, сквозь наши укрепления. Оно пойдет снизу. По корням. По подземным водам. — Она подняла на Степана взгляд. — Нам нужно перекрыть эти пути. Но как? Мы не можем выкопать все вокруг.
— А если отравить? — предложил Степан. — Не землю, а… намерение. Сделать так, чтобы эти пути стали для Него неприятными.
— Чем?
— Болью, — неожиданно твердо сказала бабка Агафья. Она стояла в дверях, держа в руках тот самый медный нож. — Болью, которую Оно ненавидит. Потому что Оно — это сон, покой, забвение. А боль — это жизнь. Яростная, неудобная, яркая жизнь. Нужно зарядить землю вокруг болью. Нашей. Но не страданием, а… памятью о боли. Ранами, которые зажили, но оставили шрам.
Они поняли. Степан принес все, что осталось от его солдатской жизни: пробитую пулей флягу, порванный ремень, трофейный кортик с зазубренным лезвием. Анфиса добавила свои вещи: сломанный гребень, подаренный матерью, разбитую в детстве глиняную свистульку. Бабка принесла горсть черных, обожженных в печи костей мелких животных — символ смерти, которая уже случилась и потому не страшна.
Все это они закопали в четырех точках: на севере, юге, востоке и западе от избы, на границе участка. Закапывая свой солдатский хлам, Степан шептал названия мест, где был ранен, имена погибших товарищей. Анфиса, зарывая осколки детства, вспоминала моменты страха и одиночества, которые преодолела. Это был странный, жутковатый ритуал — не заклинание, а скорее, прививка. Прививка местности от яда безжизненного покоя.
К вечеру работа была законлена. Они сидели за скудным ужином, прислушиваясь к затихающему лесу. И тут Анфиса вдруг подняла голову.
— Слышите?
Сначала ничего. Поток до них донесся тонкий, визгливый звук, похожий на скрип несмазанных колес. Он шел с болота. И за ним — другой. Треск, будто ломаются сотни сухих веток.
— Это Оно пробует ходы, — сказала бабка, не двигаясь с места. — Ищет слабину.
Стемнело быстро, как будто кто-то захлопнул ставни на небе. Ни звезд, ни луны. Только тяжелая, черная пелена и то лиловое зарево на краю, которое теперь пульсировало, как гнойная рана.
Первая атака пришла не так, как они ожидали. Не призраки, не туман. Пришли насекомые. Сначала единичные, потом тучами. Не комары и не мошки, а какие-то черные, блестящие жуки с длинными, колючими лапками. Они ползли из леса сплошным, шевелящимся ковром, с противным сухим шуршанием. Их было тысячи. Они покрывали землю, ползли по стенам избы, забивались в щели.
— Оно посылает самых простых, — крикнула бабка, отмахиваясь от жуков фартуком. — Самых глупых. Чтобы измотать, напугать. Не дать уснуть!
Степан схватил головешку из печи и бросил на порог. Жуки, шипя, отползли от огня, но тут же поползли в обход. Анфиса стояла посреди горницы, бледная, но спокойная. Она смотрела на это нашествие, и в ее глазах горел не страх, а холодная ярость.
— Хватит, — сказала она тихо, но так, что ее голос перекрыл шуршание. — Я больше не твоя. И мой дом — не твоя дорога.
Она подошла к печи, сунула руку прямо в золу (Степан ахнул), вытащила щепотку и, подойдя к окну, дунула ее на ползущую массу. Просеянная через ее пальцы, зола легла тонкой пылью. И там, где она коснулась жуков, те замерли, свернулись в черные, неподвижные шарики и покатились назад, как горох.
Наступила тишина. Нашествие прекратилось так же внезапно, как и началось. За окном снова была только чернота и пугающее зарево.
— Получилось? — выдохнул Степан.
— Получилось, — кивнула Анфиса, разглядывая свою обожженную, но не тронутую огнем ладонь. — Не силой леса. Моей силой. Человеческой. Я просто очень сильно захотела, чтобы они ушли. И… вспомнила, как бабка учила: зола из родного очага — это конец всякого пути. Тупик.
Она улыбнулась — устало, но с торжеством. Это была первая маленькая победа, одержанная без помощи древних сил. Одной только человеческой волей.
Но бабка Агафья не разделяла их облегчения. Она стояла у окна, вглядываясь в тьму.
— Это была всего лишь разведка, — сказала она мрачно. — Теперь Оно знает, что ты не безоружна. И что твое оружие — новое, непонятное. Следующая атака будет другой. И, боюсь, нацеленной не на избу. На деревню.
Как в ответ на ее слова, со стороны Высокого Бора донесся первый, протяжный, полный ужаса крик. Потом еще один. Залаяли, завыли все собаки разом. Ночь, долгая и страшная, вступала в свои права. И они знали, что это только начало.
Подписывайтесь на дзен-канал Фантастика и мистика и не забудьте поставить лайк))