Хюррем было меньше тридцати, но годы легли на неё тяжело — не числом, а весом. После ложной беременности в Эдирне она не оправилась до сих пор, а прошёл уже год с лишним.
Лекари разводили руками. Грек Никифор бормотал о дурной крови. Перс Али о перегреве печени. А Чичек молчала и готовила отвары — ромашку от боли, валериану от бессонницы, зверобой от тоски. Отвары помогали, но ненадолго.
Часть первая. О камне, помнящем жар солнца
В то лето, какое в Стамбуле случается раз в десять лет, зной стоял такой, что даже стены Старого дворца, сложенные из византийских блоков, нагревались к полудню так, что к ним нельзя было прикоснуться ладонью. Воздух над Золотым Рогом дрожал, будто над костром, и чайки, обезумев от жары, не летали, а сидели на крышах с раскрытыми клювами.
В садах «Преславного древнего двора» кипарисы стояли недвижимо, как часовые, и даже тени под ними были горячими, словно их накалили в печи. Фонтаны били слабее обычного — вода уходила в землю, не успев остудить воздух. В хаммаме, где пар поднимался до сводов, где мраморные лежаки не впитывали влагу, но дарили хоть мимолетную прохладу, капли конденсата стекали по стенам, как слёзы по старым щекам.
Хаммам Старого дворца был построен ещё при Мехмеде Завоевателе, на месте императорской бани, которую турки расширили и украсили по своему обычаю. Мрамор для него везли из Мраморного моря — белый, с голубыми прожилками, холодный даже в самый лютый зной. Купол поддерживали восемь толстых колонн, между которыми струился пар, густой, как молоко, и сладковатый от масел, что добавляли в воду — фиалкового, розового, персикого.
Здесь, на самом дальнем лежаке, укрытая простынёй из тонкого батиста, лежала Хюррем Султан.
— Чичек, — позвала Хюррем, не открывая глаз. Голос её был слаб, как луч свечи на сквозняке. — Воды. Холодной.
Чичек, сидевшая на корточках у входа, поднялась, подошла, протянула медный ковшик с водой из бассейна, где плавали лепестки пионов.
— Пейте, госпожа. Только маленькими глотками. Холодная вода на горячее тело — как удар ножом.
Хюррем опустила ковшик, снова легла.
— Не уходи. Посиди рядом. Мне страшно, когда я одна. Страшно и тошно. Как в детстве. Ты помнишь своё детство, Чичек?
— Помню, госпожа.
— И я помню. Родители, дом, сад... Всё прошло. Как вода сквозь пальцы. Остался только страх. И султан. Но султан далеко. А страх — он всегда здесь. Рядом.
Чичек смотрела как безвольно откинулась рука Хюррем вдоль тела, кожа была очень белой, почти прозрачной. Голубые вены на запястье словно тонкие нити ярко выделялись на молочном фоне. Мокрые пряди рыжих волос прилипли к шее госпожи, и Чичек поспешила промокнуть капельки пота шелковым полотенцем. Хюррем была слаба, но она умела восставать как сказочная Жар-птица , умела быть сильной даже в слабости. И Чичек смотрела на бледную женщину в дорогих шелках и видела не только её сегодняшнюю немощь, но и могущество вчерашнего и завтрашнего дня.
Часть вторая. О лете, которое не кончается
То лето тянулось долго. Август сменился сентябрём, но жара не уходила — только становилась душнее, тяжелее, будто небо накрыло дворец мокрым одеялом. Вода в бассейнах цвела, и служанки меняли её по два раза на дню, но зелень всё равно возвращалась, покрывая гладь маслянистой плёнкой.
В гареме женщины ходили в одних рубахах, забыв о приличиях. Даже Валиде Хафса, которая никогда не показывалась на людях неодетой, сидела в своих покоях у раскрытого окна, обмахиваясь веером из павлиньих перьев. Махидевран переселилась в самую тень сада — под старую яблоню, где днём не было солнца, и проводила там часы, глядя на воду, которая не текла. Её огромные чёрные глаза стали ещё больше — от бессонницы, от тревоги, от лета, которое не кончается.
Чичек в этом году почти не спала. Работы прибавилось — Хюррем хворала, и каждая новая слабость требовала нового отвара. То головокружение, то жар, то ломота в пояснице, то сердцебиение такое, что грудь ходила ходуном. Чичек готовила настои, втирала мази, ставила горчичники из горчицы, которую сама растирала в ступке. Руки её пахли сумасшедшей смесью стеблей, корневищ , лепестков постоянно — запах въелся в кожу.
— Ты устала, — сказала ей однажды служанка Джансу, глядя, как Чичек трёт лоб тыльной стороной ладони. — Иди отдохни, ханым. Я присмотрю за отваром.
— Отдыхать некогда, — ответила Чичек. — И не привыкла я отдыхать. Отец говорил: «Пока человек работает, он жив. Остановишься — и не начнёшь снова».
— Суровый был твой отец.
Чичек улыбнулась — в первый раз за много дней. Джансу не поняла, кому адресована улыбка. Мёртвым? Себе? Богу?
Часть третья. О саде, где все тайны укрыты землёй
Однажды, на исходе августа, когда жара наконец-то спала до терпимого, Чичек вышла в сад до утренней зари. Роса ещё лежала на траве, и земля дышала — тёплым, влажным паром, в котором смешивались запахи ромашки, клевера , шиповника и чего-то кисловатого от прошлогодней листвы.
Она опустилась на колени у грядки, где росла душица — трава, от которой у Хюррем успокаивался живот. Пальцы её — жилистые, с тёмными ногтями, в земле по самые костяшки — принялись перебирать стебли, отрывая сухие листья и оставляя живые.
Работа эта была привычной, почти молитвенной. Чичек думала под неё хорошо. Мысли текли медленно, как вода в акведуке — старом римском водоводе, который всё ещё питал дворцы и бани Стамбула.
Она думала о Сюмбюле.
За год, прошедший после Эдирне, он не изменился — такой же острый, колючий, с вечной усмешкой на тонких губах. Он появлялся во дворце раз в две-три недели, всегда с поручением от султана, всегда при параде — в новом халате, с кинжалом на поясе, с запахом амбры, который оставался в коридоре ещё час после того, как он уходил.
Он заговаривал с Чичек всегда одинаково — с колкости, с насмешки, с вопроса, на который она не хотела отвечать:
— Что, Чичек-ханым, всё возишься с травами? Не надоело? Может, султану сказать, чтобы сделал тебя главной лекаршей империи? Будешь лечить самого повелителя. А не этих... — он кивал в сторону женских покоев.
— Моё дело здесь, — отвечала Чичек, не поднимая глаз. — Травам всё равно, чью боль лечить. Султана или рабыни.
— Ах, какая мудрость! — он хлопал в ладоши, будто аплодировал. — Ты бы, Чичек, свитки писала. «Цветок среди терний». Потом продавала их. Купили бы все гаремные женщины.
— А ты бы купил, Сюмбюль-ага? Или не умеешь читать?
— Я умею читать людей. Это труднее. И полезнее.
И он уходил, оставляя её со своими ступками и колбами. Но в последние месяцы Чичек заметила нечто странное. Сюмбюль стал появляться чаще — раз в три-четыре дня, а иногда и каждый день. И не всегда с поручением. Иногда он просто сидел в саду, на скамье у стены, и смотрел. На неё. На покои Хюррем. На дровяной сарай. И в его глазах было что-то такое, от чего Чичек становилось не по себе.
Она попыталась расспросить евнуха Эбу-бекра, но старик только покачал головой:
— Сюмбюль-ага служит султану, Чичек. А султану служить — значит иметь тайны. Не лезь в его дела, если не хочешь, чтобы эти тайны тебя убили.
Но Чичек уже начала лезть.
Часть четвёртая. О двух пожарах, которые никто не видел
Сначала загорелась бельевая.
Это случилось в начале августа, глубокой ночью. Чичек проснулась от запаха дыма — едкого, чёрного, с привкусом горелого холста. Она выскочила в коридор и увидела: в северном крыле, где хранились простыни и полотенца, плясал огонь. Евнухи уже бежали с вёдрами, женщины визжали, служанки крестились по-своему, по-христиански, забыв, что в гареме это запрещено.
Потушили быстро — бельевая была каменной, гореть там было нечему, кроме тряпок. Но ущерб вышел немалый: сгорели лучшие простыни — египетский лён, мягкий, как облако. И одна из прачек, старая Фатима, надышалась дымом и теперь лежала с кашлем, не вставая.
Валиде приказала найти виновных. Не нашли. Сказали — масляная лампа упала. Случайность.
Через неделю загорелось в покоях Махидевран.
Там был пожар страшнее — огонь лизнул занавески, перекинулся на ковёр, и если бы не служанка, которая спала в соседней комнате и проснулась от треска, могло бы сгореть всё крыло. Махидевран выбежала в одной рубахе, с распущенными волосами, бледная, как смерть. Говорят, она потом два дня не могла говорить — только сидела и тряслась, кутаясь в шаль.
Расследование провели быстро и лениво. Султана не было на тот момент в Стамбуле, валиде уехала навестить старшую дочь как раз в это время. Опять случайность. Опять лампа. Опять никто не виноват.
Чичек не верила в случайность. Она не забыла тот кувшин у дровяного сарая. И помнила, что Сюмбюль-ага знал о кувшине. Знал — и ничего не сделал.
«Может, он не хотел, чтобы поджигателя поймали? — думала она. — Может, он сам... Нет. Не может быть. Он служит султану. Зачем ему жечь дворец?»
Часть пятая. О том, как Чичек решилась на отчаянный шаг
В начале сентября, когда жара наконец сдалась и пошли первые дожди — тёплые, частые, с запахом мокрой земли, — Чичек подкараулила Сюмбюля у ворот.
Он выходил из дворца за час до вечернего намаза, один, без свиты, одетый в тёмно-синий халат без вышивки — не парадный, какой-то будничный, почти бедный. Это было странно. Сюмбюль-ага никогда не выходил в город непарадным. А тут — без кинжала напоказ, без перстней, в простых сапогах, какие носят младшие евнухи.
Чичек спряталась за колонной у ворот, накинув поверх платья тёмную шаль, и смотрела, как он идёт к выходу. Он обернулся — один раз, на мгновение, будто почуял, что за ним следят. Но не увидел. Или сделал вид, что не увидел.
Она подождала три удара сердца и выскользнула следом.
Ворота были не заперты — вернее, их открывал старый стражник, который кивнул Сюмбюлю как знакомому. Чичек юркнула за ним, когда страж замешкал с большим рычагом от ворот и отвернулся, и оказалась на узкой улочке, что вела к кварталу Беязыт.
Воздух здесь был другим — не дворцовым, не сладким от цветочно-фруктовых нот, а живым, базарным, с запахом кизяка, жареных каштанов и лошадиного пота. Чичек почти не бывала за стенами дворца. Она пошла за Сюмбюлем, стараясь ступать бесшумно, как учил отец, когда они ходили в лес по грибы.
«Прости меня, Господи, — подумала она. — Я старая женщина. Мне не место на улицах этого города. Но если я не узнаю правду сейчас, то не узнаю никогда».
Впереди, в сумерках, мелькнула синяя фигура. Сюмбюль-ага свернул в переулок, где стояли старые каменные дома с зарешёченными окнами.
Чичек прибавила шаг.
Все главы истории под названием "Когда загорится Старый дворец" находятся здесь.