Лес. Нескончаемый лес из приземистых полуголых деревьев проплывал за занавеской в карете хасеки. Хюррем и сама словно куда-то плыла. Звуки то отдалялись, то настигали. Чичек хатун, сидевшая напротив, уже несколько раз заметила, что госпожа словно сползает с подушек прямо на пол кареты. Но каждый её порыв помочь пресекался лёгким но неимоверно властным жестом. И Хюррем , бледная и какая-то прозрачная, выпрямлялась. Так они и ехали.
Часть первая. О возвращении, которое не стало радостью
Старый дворец встретил их молчанием.
Коридоры, по которым Чичек прошла сотни раз, казались теперь чужими. Будто кто-то переставил стены, пока её не было. Воздух стал гуще — от слухов, которые здесь рождались и умирали каждую минуту.
Вернувшись в свою комнату, Чичек первым делом открыла сундук — тот самый, где на самом дне, под старыми халатами, лежал спрятанный фитиль от того самого кувшина. Фитиль был на месте. Сухой, готовый вспыхнуть от одной искры. Она потрогала его, покачала головой и снова спрятала.
«Кто бы ни пытался поджечь дворец, — подумала она, — он ещё вернётся. Неудачей не остановишь того, кто движим местью. Или жаждой власти. Или тем и другим вместе».
Она перекрестилась — украдкой, глядя на север — и стала перебирать сушёные травы, разложенные в мешочках.
Часть вторая. О Валиде, чей взгляд — как приговор
Спустя несколько дней из Эдирне вернулась и валиде. Суматоха была страшная,весь день служанки раскладывали шали, покрывала, меха, драгоценности, бесчисленные подарки,что пожелала привезти мать султана для жен визирей и приближённых беев.
Хавса султан никого не забывала, в голове этой женщины было множество задач и людей. Она управляла сквозь стены и расстояния получше иного полководца. Она смотрела на раскинувшуюся империю своего сына незамутненным взглядом , держа в руках шёлковый клубок из нитей, что тянулись насколько хватало глаз. И безошибочно вытаскивала нужную ниточку, чтобы из-под вуали вершить судьбы, или получать вести большие и маленькие .
Чичек позвали в её покои с утра, когда солнце уже призолотило стены дворца, сдернув синее покрывало ночи. А вот море сегодня было серым, как старая шерсть, и по нему ходили белые барашки — ветер всё также дул с севера, холодный, злой.
Хафса Султан сидела на низкой тахте, поджав под себя ноги, и перебирала чётки из чёрного янтаря. Лицо её было спокойно, но Чичек заметила: под глазами у Валиде залегли тени, каких не было раньше. Эдирненская история не прошла для неё даром.
— Подойди, — сказала Хафса, не поднимая глаз.
Чичек подошла, опустилась на колени на ковёр — персидский, с серебряными нитями, такой мягкий, что колени в нём утопали, будто в сугробе.
— Ты была при Хюррем в Эдирне, — начала Валиде, всё ещё глядя в чётки. — Ты видела, как она менялась. Ты знала, что беременность ложная?
Чичек молчала три удара сердца. Потом сказала:
— Я подозревала, госпожа. Но не знала. Травы не дают такой уверенности.
— А что даёт? — Валиде подняла глаза. Серые, как зимнее море, они смотрели холодно и тяжело. — Опыт? Чутьё? Твоя бабья премудрость? Ты должна была сказать мне, Чичек. Должна была прийти и сказать: «Госпожа, я не уверена, но что-то здесь не так». И тогда я бы послала другого лекаря. И Хюррем не сделала бы из себя посмешище на глазах у всего двора.
— Хюррем не делала из себя посмешище, госпожа, — тихо сказала Чичек. — Она сама поверила в свою беременность.
Валиде помолчала. Потом усмехнулась — сухо, без тепла.
— Ты смелая, Чичек. Или глупая. Я ещё не решила, что хуже. Но запомни: в следующий раз — говори. Не скрывай. Потому что если я узнаю, что ты что-то утаила, я вырву твой язык и скормлю собакам. Поняла?
— Поняла, госпожа.
— Ступай.
Чичек поклонилась и вышла. В коридоре пламя факелов словно насмехалось, дрожало, как сумасшедшее, играло бликами на камне. Чичек прислонилась лбом к холодной стене и простояла так минуту, собираясь с мыслями.
Часть третья. О саде, где травы помнят всё
В тот же день Чичек пошла в сад — проверить, всё ли цело после её отъезда.
Дровяной сарай стоял на месте. Поленья были сухие. Запаха серы не чувствовалось. Только пахло сырой землёй и первыми весенними цветами, которые пробились между камнями, жёлтые, хрупкие, с тонкими стеблями.
Она присела на корточки, потрогала цветы пальцами. Холодные. Но живые.
— Нашла, чего искала?
На этот раз она услышала, как Сюмбюль-ага подошёл — его сапоги слегка скрипели на мокрой траве.
— Я всегда нахожу то, что ищу, — ответила она, не оборачиваясь. — Вопрос в том, хочу ли я это найти.
— Философствуешь, — сказал он, останавливаясь в двух шагах. — Ты, Чичек, стала философствовать, как старая базарная торговка, у которой товары не идут. Может, проще сказать прямо: боишься ты?
— Боюсь, — ответила она просто. — Боюсь, что тот, кто подложил кувшин, попробует снова. Боюсь, что в следующий раз я не успею. Боюсь, что кто-то из тех, кого я люблю... — Она запнулась. — Кого я уважаю, пострадает.
Сюмбюль подошёл ближе, сел на перевёрнутое корыто, сложил руки на коленях.
— Ты кого-то уважаешь? — спросил он, и в голосе его прозвучало нечто, похожее на удивление. — Здесь, в этом дворце? Я думал, ты никого не уважаешь, кроме себя.
— Себя я уважаю меньше всех, — сказала Чичек. — Я слишком много ошибок совершила.
— Например?
Она повернулась к нему, и в её глазах зажёгся холодный огонь. Они посмотрели друг на друга. Взгляд Сюмбюля был острым, сканирующим. Взгляд Чичек — спокойным, почти равнодушным. Но внутри у неё всё кипело.
— Ты думаешь, это был кто-то из здешних? — спросил он.
— Я думаю, это была та, кто сейчас правит, — ответила Чичек. — Или та, кто хочет править. Или та, кто боится, что её сына отодвинут на второй план. В этом дворце все хотят одного — чтобы другие потеряли то, что имеют.
Сюмбюль хмыкнул, покачал головой.
— А ты, Чичек, что ты хочешь?
— Я хочу, чтобы дворец не сгорел.
Она поднялась, отряхнула юбку и пошла к выходу из сада. Сюмбюль остался сидеть на корыте, глядя ей вслед.
— Чичек! — окликнул он, когда она уже почти скрылась за поворотом.
Она остановилась, не оборачиваясь.
— Тот человек, который подложил кувшин, — сказал он, — он не из дворца. Он извне. Мой человек видел следы у северной стены — туда выходят подземные ходы ещё с византийских времён. Кто-то знает тайный ход.
Чичек медленно повернулась.
— Ты уверен?
— Настолько, насколько можно быть уверенным в этом мире. — Он встал, поправил халат. — Так что ищи не среди своих. Ищи среди тех, кто может войти незаметно. Или среди тех, кто заплатил, чтобы его впустили.
Он ушёл, не попрощавшись. А Чичек осталась стоять, глядя на дровяной сарай, на подснежники, на серое стамбульское небо.
Часть четвёртая. О том, что тишина бывает опаснее крика
Ночью Чичек не спала. Она лежала на своём жёстком ложе, укрывшись шерстяным одеялом, и слушала, как за окном шумит дождь. Весенний, он барабанил по черепице, стекал по стенам, наполнял тьму своим монотонным голосом.
Она думала о сыне. О том, как он пах — молоком, мёдом и чем-то ещё, чему нет названия.
Она не плакала. Она давно разучилась плакать. Но сердце её болело — глухой, ноющей болью, которая никогда не проходила. И, может быть, поэтому она не могла доверять никому. Даже себе. Особенно себе.
Под утро она задремала и увидела сон. Будто идёт она по рязанскому лесу, и отец зовёт её: «Ульяна, иди сюда, я нашёл корень жизни». Она идёт на голос, а лес всё гуще, темнее, и вдруг — пропасть, а на дне — кувшин, тот самый, разбитый, и из него течёт не масло, а кровь.
Она проснулась от того, что кто-то стучал в дверь.
— Ханым! — голос Джансу был испуганным. — Ханым, вставайте! Хюррем Султан плохо! Ей стало дурно, она упала!
Чичек вскочила, накинула халат и побежала по коридору, не чувствуя под собой ног. «Ложная беременность, — стучало в голове. — Осложнения. Или отрава. Или...»
Все главы истории под названием "Когда загорится Старый дворец" находятся здесь.