Япония. Эпоха Сэнгоку.
Глава 18
Вечер опустился на замок тихо, словно крадущийся зверь. После суеты подготовки к празднику наступило затишье — слуги разошлись по каморкам, стража заняла посты, и только ветер с гор гулял по пустым галереям, завывая в стропилах. Каэдэ сидела в их с Кацуёри спальне, у маленького очага ирори, вделанного в пол. Она сама развела огонь — сложила угли пирамидкой, подула на них через бамбуковую трубку, пока не заплясали первые язычки пламени. Сегодня ей хотелось создать уют, растопить тот лёд, что нарос между ней и мужем за последние дни.
Она надела простое домашнее косодэ из мягкого шёлка цвета тёмного мёда, с вышитыми на подоле кленовыми листьями — их червонное золото перекликалось с её именем. Оби был завязан спереди свободным узлом, не стесняющим движений. Волосы она распустила, и они тяжёлой волной падали на плечи, пахнущие маслом камелии. На шее, поверх ворота, лежало ожерелье из розового жемчуга — материнский дар, который она почти не снимала. Сегодня ей нужно было чувствовать связь с домом, с корнями, чтобы набраться смелости для разговора.
Кацуёри вошёл, когда угли уже разгорелись ровным, тёплым светом. Он был в домашнем хитатарэ из некрашеного хлопка, с мокрыми после омовения волосами, собранными в низкий хвост. Без доспеха, без оружия, только короткий танто за поясом — он казался уставшим, почти уязвимым. Его разноцветные глаза, обычно холодные и настороженные, сегодня смотрели мягче. Увидев Каэдэ у очага, он на мгновение замер, словно залюбовавшись картиной: женщина в медовом шёлке, отблески пламени на её лице, чёрный водопад волос.
— Ты похожа на кицунэ, — сказал он, опускаясь на подушку напротив. — На лису-оборотня из старых сказок. Пришла красть мою душу?
Каэдэ улыбнулась краешком губ. Она уже научилась распознавать его редкие попытки шутить.
— Если бы я была кицунэ, мой господин, я бы уже давно сбежала в горы, обернувшись туманом. Лисы не любят сидеть в клетках.
— А ты? — спросил он, и в его голосе прозвучала серьёзность. — Ты всё ещё чувствуешь себя в клетке?
Она опустила глаза, глядя на огонь. Вопрос был опасным, как лезвие, спрятанное в шёлке. Ответить честно — значит обнажить слишком многое. Солгать — разрушить хрупкое доверие, которое только начало зарождаться.
— Иногда, — сказала она наконец. — Но клетка становится просторнее, когда знаешь, что у дверей стоит не тюремщик, а... страж.
Кацуёри хмыкнул и взял с подноса чашку с сакэ, которую она заранее подогрела. Он пил медленно, глядя на огонь, и Каэдэ видела, как тени пляшут на его лице, делая шрамы глубже, а черты — резче.
— Ты что-то хочешь спросить, — произнёс он. Это был не вопрос. — У тебя глаза становятся как у ястреба, когда ты охотишься за мыслью. Я уже выучил это.
Каэдэ сжала пальцы на коленях. Она готовилась к этому разговору весь день, репетировала слова, но сейчас всё вылетело из головы. Оставалось только нырнуть в воду, не зная глубины.
— Монах, — сказала она. — Рёкан. Я видела его сегодня в молельне. Он говорил странные вещи. О духах, о границах миров. И я подумала... откуда он здесь? Вы доверяете ему, мой господин?
Кацуёри медленно поставил чашку. Его лицо не изменилось, но Каэдэ заметила, как напряглись мышцы челюсти.
— Рёкан, — повторил он, растягивая слоги. — Почему он тебя заинтересовал?
— Он... другой, — ответила она осторожно. — Не похож на обычных монахов. Слишком зоркий. Слишком... знающий. Я боюсь людей, которые слишком много знают.
Кацуёри долго молчал, глядя в огонь. Затем заговорил — медленно, словно вытаскивая слова из глубокого колодца памяти.
— Рёкан спас мне жизнь. Это было два года назад, в горах Кай. Мы попали в засаду людей Оды. Меня ранили стрелой в плечо, и я упал в реку. Течение унесло меня вниз по ущелью. Я выбрался на берег, но потерял много крови и не мог идти. Думал, что умру там, среди камней, как раненый зверь.
Он сделал глоток сакэ.
— Он нашёл меня. Рёкан. Жил отшельником в пещере неподалёку. Выходил, залечил рану травами, кормил меня горным ямсом и речной рыбой, пока я не окреп. Он не задавал вопросов. Только молился и менял повязки. Когда я смог встать, он сказал: «Твоя карма ещё не исчерпана. Возвращайся в мир и сражайся». И ушёл в свою пещеру.
Кацуёри повернулся к Каэдэ.
— Через полгода он сам пришёл в замок. Сказал, что духи гор велели ему служить мне. Я не очень верю в духов, но я верю в долг жизни. Я дал ему кров и пищу. Он служит в молельне, молится за павших воинов. Он ни с кем не говорит, ни во что не вмешивается.
Он помолчал и добавил:
— Я не доверяю ему полностью. Я вообще мало кому доверяю. Но я не вижу в нём угрозы. Он просто... странный монах.
Каэдэ слушала, и внутри неё боролись противоречивые чувства. История мужа звучала искренне. Но она знала то, чего не знал он: Рёкан встречается с заговорщиками у Ворот Воды. Он — связной «Коршуна». Знал ли об этом Кацуёри? Мог ли монах обмануть его, играя роль спасителя?
— А кто-нибудь ещё знал, что Рёкан спас вас? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал невинно. — Кто-то из ваших вассалов?
Кацуёри нахмурился, вспоминая.
— Когда я вернулся, я рассказал только брату Сингэну. И своему ближнему советнику — Ямамото Кансукэ. Но Кансукэ погиб в прошлом году при осаде. Больше никто.
Ямамото Кансукэ. Имя из легенд, стратег, правая рука Сингэна. Мёртв. Но кто-то ещё мог узнать. Или Сингэн сам мог использовать эту историю.
— А ваш брат, князь Сингэн, — продолжила Каэдэ, чувствуя, что ступает на зыбкую почву. — Он знает, что Рёкан здесь?
Лицо Кацуёри ожесточилось.
— Сингэн знает всё, что происходит в моём замке. У него везде глаза и уши. Возможно, он сам прислал Рёкана проверить меня. Или следить. Мой брат любит меня, но не доверяет никому. Даже мне.
В его голосе прозвучала старая, застарелая горечь. Каэдэ вдруг увидела его не как воина, не как господина, а как младшего брата, вечно находящегося в тени великого Сингэна. Человека, чью преданность используют, но никогда не вознаграждают доверием.
— Мне жаль, — прошептала она. — Что вам приходится жить с этим.
Кацуёри резко повернулся к ней. В его здоровом глазу вспыхнул огонь.
— Не жалей меня, женщина. Я не нуждаюсь в жалости. Я сам выбрал свой путь. Сингэн дал мне меч и цель. Этого довольно.
Он замолчал, тяжело дыша. Затем его плечи опустились, и он устало потёр переносицу.
— Прости, — сказал он тише. — Я не должен кричать на тебя. Ты не виновата в том, что мой брат видит во мне только оружие.
Каэдэ протянула руку и коснулась его пальцев. Они были холодными, несмотря на близость очага.
— Я не жалею вас, мой господин, — сказала она. — Я... понимаю. Мой отец тоже видел во мне не дочь, а товар для обмена. Мы оба — пешки в чужих играх.
Он сжал её руку. Долго смотрел на их переплетённые пальцы.
— Может быть, поэтому я... — он запнулся. — Может быть, поэтому мне легче дышать, когда ты рядом. Ты понимаешь, каково это — быть вещью.
Они сидели молча, глядя на огонь. Каэдэ чувствовала, как тепло его руки разливается по всему телу, растапливая последние льдинки недоверия. Она получила ответы на свои вопросы, но они только умножили загадки. Рёкан — спаситель или шпион? Сингэн — покровитель или кукловод? И кто такой «Коршун» — один из людей Сингэна, следящий за Кацуёри, или внешний враг, использующий монаха втёмную?
Она не знала. Но сегодня она узнала другое: её муж — не просто меч в руках брата. Он — человек, который жаждет доверия и не получает его. Человек, который спасён странным монахом и теперь связан с ним долгом жизни. Человек, который, возможно, сам того не зная, окружён паутиной заговора.
Когда они легли спать, Кацуёри не отодвинулся на свою половину ложа. Он остался рядом, и его рука снова легла на её бедро — но теперь этот жест не был собственническим. Он был ищущим. Словно во сне он тянулся к единственному теплу в холодном мире.
Каэдэ не спала. Она смотрела в потолок и думала о Рёкане. Завтра она должна решить: рассказать ли мужу о том, что знает о монахе? Или продолжать молчать, рискуя потерять его доверие, когда правда всплывёт?
До Осеннего равноденствия оставалось десять дней.
Глава 19
Подписывайтесь на дзен-канал Фантастика и мистика и не забудьте поставить лайк))