Вести о том, что Хюррем Султан снова носит под сердцем, пришла в Эдирне на третий день.
Часть первая. О том, как новость приходит на крыльях ветра
В Эдирне, втором граде империи, где султаны любили забывать о стамбульской духоте, весна наступает раньше, чем положено по календарю. Уже в феврале река Тунджа взламывает лёд, и вода в ней становится цвета старого серебра — мутная, быстрая, с белыми барашками на перекатах. По обоим берегам, где турки посадили платаны ещё при султане Мехмеде, набухают почки, и воздух делается тяжёлым от сырой земли и прошлогодней листвы. Говорят в народе: эдирненская весна обманчива — улыбнётся солнцем, а через час ударит морозом. Так и живут здесь люди: не верят теплу до самого мая.
Дворец Эдирне — Эдирне Сарайы — стоял на высоком холме, откуда видны были три реки сразу. Его стены, сложенные из рыжего камня, помнили ещё времена, когда османы только перешагнули через Балканы.
Здесь не было той суровой пышности Топкапы, где каждый коридор дышит заговором. Эдирнеский дворец был домом — уютным, почти домашним, с широкими окнами, выходящими на луга, и с внутренними садами, где вместо мраморных бассейнов журчали простые фонтаны из некрашеного камня.
Сам султан Сулейман любил Эдирне за то, что здесь он мог ходить без свиты, в простом кафтане. Здесь он вспоминал, каково это — быть человеком, а не тенью Аллаха на земле.
Чичек, когда карета, скрипя колёсами, въехала во двор Эдирнеского дворца, сразу почуяла эту разницу. В Стамбуле стены давят, как крышка гр/оба. Здесь — дышится.
— Погляди-ка, — сказала ей служанка Джансу, высунув нос в окошко. — Лебеди, ханым! Живые лебеди!
И правда, в пруду посреди сада плавали белые птицы — три пары, гордые, неподступные. Они не тыкались носами в руки, как золотые карпы в Старом дворце, а держались на середине, распустив крылья, будто знали себе цену.
Чичек ничего не ответила. Она смотрела на небо — высокое, с рваными облаками, которые тянуло ветром с Балкан. Ей показалось на миг, что воздух пахнет родным — рязанскими лесами, где мать сушила грибы на крыше, а отец собирал кору ивы для лихорадочных больных. Но это был только ветер.
Часть вторая. О том, как поверили все, а правда была иной
Главный лекарь, старый грек по имени Никифор, уже двадцать лет служивший при дворе, осматривал Хюррем по утрам. И каждое утро он выходил из её покоев с лицом, на котором застыло торжество и страх одновременно. Торжество — от того, что он первым узнал великую тайну. Страх — от того, что тайна эта могла стоить ему головы, если окажется ложной.
Но у Хюррем были все признаки. Живот округлился, хотя прошло всего два месяца. Груди налились, как у кормилицы. И её тошнило по утрам — так сильно, что служанки меняли медные тазы трижды за час. Султан, узнав, повелел готовить детскую. Валиде Хафса послала гонца в Стамбул с радостной вестью. Махидевран разбила фарфоровую чашу и полдня просидела на полу, глядя на осколки.
А Чичек, которую позвали готовить укрепляющие отвары, смотрела на Хюррем и чувствовала: что-то здесь не так.
Не потому, что она знала травы лучше лекарей. А потому, что за семнадцать лет в гареме она научилась читать женское тело, как отец её читал следы на снегу. У беременной женщины глаза становятся глубже, а взгляд — мягче, даже если душа — кремень. У Хюррем же взгляд оставался острым, как бритва, и пальцы, когда она думала, что никто не видит, нервно теребили край платка.
Но Чичек молчала. Опыт подсказывал: не вмешивайся в чужую беременность, даже если подозреваешь обман. Скажешь слово — и обвинят в колдовстве. Промолчишь — и, может быть, сохранишь голову.
Так она и молчала. День. Два. Три.
Часть третья. О ложной весне, которая обманула даже деревья
Той весной в Эдирне деревья зацвели рано — о чём потом долго судачили старики, качая головами. Айва и миндаль покрылись розовым цветом в конце февраля, хотя по всем приметам следовало ждать ещё утренников. Садовники султанского дворца, люди бывалые, говорили: «Деревья глупы, они верят любому теплу. А мы, люди, умнее — мы знаем, что весна лжёт».
Хюррем оказалась как те деревья. Её тело поверило обману. Внутри неё не было дитя — была вода, газы, обманная тяжесть, которую называют ложной беременностью. Телесное расстройство, редкое, но случающееся с женщинами.
Природа иногда шутит злые шутки. Но гарем не умеет смеяться над такими шутками.
Когда правда раскрылась, в гареме воцарилась та особенная тишина, которая бывает перед бурей. Никто не смеялся. Никто не злорадствовал вслух. Только переглядывались в коридорах, шептались в прачечных, качали головами в кухнях.
Валиде Хафса, узнав, долго молчала. Потом сказала всего три слова:
— Аллах испытывает всех.
И ушла в свои покои, заперев дверь.
Махидевран — та не сдержалась. Она вышла в сад, где Чичек собирала одуванчики для весеннего настоя, и остановилась так близко, что Чичек почуяла запах её духов — жасмин и горький миндаль.
— Что, — сказала Махидевран, и голос её дрожал от с трудом сдерживаемой радости, — рыжая лисица оказалась пустой. Как прошлогодний орех. Как...
Она не договорила. Закусила губу и ушла быстрым шагом, но по тому, как она шла — легко, почти летя, — Чичек поняла: сегодня Махидевран будет спать спокойно. Впервые за много месяцев.
Часть четвёртая. О Хюррем, чьи слёзы не видел никто
Сама Хюррем не плакала при людях.
Когда главный лекарь трясущимися губами объявил ей приговор — «беременности нет, госпожа, есть только обман тела», — она побледнела так, что веснушки на её лице, которые обычно золотились на солнце, показались чёрными, как угли. Но не закричала. Не упала в обморок. Только спросила:
— Кто знает?
— Валиде, госпожа. И султан. И я. Больше никто.
— Пусть так и останется, — сказала Хюррем. — До захода солнца. А потом... потом скажи всем. Пусть знают. Пусть смотрят. Пусть радуются те, кому мои печали в радость.
Она отпустила лекаря и осталась одна. Чичек, которая ждала в соседней комнате с отваром из пустырника, услышала, как заскрипела дверь, а потом — тишина. Такая глубокая, что слышно было, как за окном капает вода с крыши.
Она не вошла к Хюррем. Не потому, что боялась. А потому, что знала: есть горе, которое нужно пережить одному. Никакой отвар не поможет. Никакое слово не утешит.
Султан пришёл к Хюррем вечером. Чичек видела из окна, как он шёл по коридору — неспешно, ссутулившись больше обычного, без свиты и без охраны. В руке у него был маленький шёлковый мешочек — вероятно, сладости из султанской кухни. Он постучал и вошёл.
О чём они говорили — не узнал никто. Но те, кто стоял под дверью (а в гареме под дверями стоят всегда), говорили потом, что слышали только одно слово, произнесённое султаном: «Жена». И больше ничего.
Часть пятая. О Сюмбюле, чей язык острее кинжала
На следующее утро Чичек вышла в сад — проведать лебедей и собрать молодой подорожник для припарок. Лебеди, как назло, уплыли на дальний конец пруда и не желали показываться. Только два старых карпа, завезённых в Эдирне из Стамбула, плескались у края, разевая рты в надежде на хлеб.
— Смотри-ка, — раздался голос за спиной, — рыбы и в этом дворце привыкли к подачкам. Как и люди.
Чичек не обернулась. Поняла сразу, что Сюмбюль-ага сегодня в ударе.
Он вышел из-за старого платана — в новом халате цвета спелой вишни, расшитом серебряными гиацинтами.
— Слышал, твои отвары не помогли отличить живот от живота? — спросил он, присаживаясь на край мраморной скамьи. — Лекарь, говорят, старый грек, плакал, как ребёнок. Боялся, что султан прикажет отрезать ему уши. А ты не боялась?
Чичек медленно распрямилась, отряхнула колени.
— Моё дело — травы, Сюмбюль-ага. А не угадывать, что у Аллаха на уме. Если бы я лечила от глупости, ты был бы моим первым пациентом.
Он рассмеялся — громко, с вызовом, так что лебеди на пруду забили крыльями.
— Острый язык, Чичек-ханым. Острее моего кинжала. Но кинжал я могу вынуть из ножен. А ты свой язык куда денешь, когда Валиде спросит, почему ты молчала, если знала?
Она похолодела. Но виду не подала.
— Я ничего не знала. Я — травница, не пророк. Травы не говорят, только лечат то, что уже болит.
— Ловкий ответ, — сказал Сюмбюль, — Но не слишком ли ловкий? Валиде не глупа. Она знает, что ты заметила неладное. И спросит. Обязательно. Ты готова к этому разговору?
Чичек сжала в кулаке горсть подорожника.
— Я всегда готова к разговору, Сюмбюль-ага. Это ты, я смотрю, готовишься к чему-то другому. Кинжал у тебя на поясе не просто так. Ждёшь гостей?
Он усмехнулся — криво, одной стороной рта.
— Жду, когда одна умная женщина поймёт, что в этом дворце доверять можно только мне. И то — с оглядкой.
Поднялся, поправил халат, бросил через плечо:
— Ибрагим-паша сегодня к обеду будет. Султан позвал. Ты, Чичек, держись от него подальше. Он, как голодный волк, — чует, на кого можно напасть без вреда для себя. А ты — беззащитна. Травы твои тебя не спасут, если он решит, что ты — глаза и уши Хюррем.
Чичек смотрела ему вслед, сжимая подорожник так, что из пальцев выступил зелёный сок.
«Беззащитна, — подумала она. — Он думает, я беззащитна. Как же он ошибается».
Часть шестая. Об Ибрагиме-паше, чья тень длиннее, чем у других
Ибрагим-паша прибыл к полудню, когда солнце уже пригрело так, что с крыш закапало. Он въехал во двор Эдирнеского дворца на вороном коне, в сопровождении двух десятков всадников.
Великий визирь, друг детства султана, второй человек в империи после повелителя. Историки скажут потом, что он был умён и жесток, честолюбив и щедр одновременно, и что падение его было столь же стремительным, сколь высоким был взлёт. Но сейчас, в весне 1530 года, Ибрагим-паша стоял на вершине. И вершина эта была скользкой, как лёд на Тундже.
Чичек увидела его, когда он проходил через внутренний двор в покои султана. Он был красив, статен, с греческим профилем и чёрными, как смоль, волосами, которые он не прятал под тюрбан, как другие сановники, а носил на западный манер — коротко стриженными. Борода его была аккуратно подстрижена, а глаза — большие, тёмные, влажные — смотрели на мир с той особенной усмешкой, которая бывает у людей, привыкших, что им всё позволено.
Говорили при дворе, что Ибрагим-паша не любит Хюррем. Любовь здесь была словом неподходящим. Скорее — ненависть глухая, звериная, потому что, пока она рядом с султаном, он, Ибрагим, всегда будет вторым. Друг детства, брат по оружию — но не тот, кого султан лелеет всем сердцем.
Чичек, стоя за колонной в дальнем конце двора, смотрела, как Ибрагим-паша идёт к султанским покоям. Он шёл неспешно, но в каждом шаге была такая уверенность, будто камни под его ногами сами кланялись. Ей вспомнились слова отца: «Остерегайся человека, который слишком уверен в себе. Такой однажды проснётся с ножом в спине и удивится, что не заметил, как его обошли».
Часть седьмая. О разговоре, которого никто не слышал
Вечером того же дня Чичек несла отвар для Хюррем — ромашку с мятой и каплю валерианы для успокоения.
Ибрагим-паша стоял у двери, прислонившись плечом к косяку, и рассматривал узоры на стене — стамбульскую изразцовую плитку с тюльпанами.
— Ты та, кого зовут Чичек? — спросил он не оборачиваясь.
Чичек замерла. Голос у великого визиря был чарующий, густой, как патока.
— Да, господин.
— Говорят, ты умеешь готовить отвары от всего. От любви — можешь? От ненависти? От глупости?
Он обернулся и посмотрел на неё. Взгляд его был тяжёлым. Чичек выдержала его, хотя внутри у неё всё похолодело.
— Я готовлю только то, что растёт в саду, господин. Остальное — не моё дело.
Он шагнул к ней, и Чичек ощутила запах его духов — дорогую смесь фрезии, мускуса и розового масла. Запах был приторным, почти удушающим.
— Передай своей госпоже, — сказал он тихо, почти шёпотом, — что я желаю ей скорейшего выздоровления. И пусть она помнит: султан — мой друг. А друзей не делят с наложницами.
Он ушёл, не дожидаясь ответа. Чичек осталась стоять с кувшином в руках, чувствуя, как дрожат пальцы.
«Вот он, — подумала она. — Тот, кто, может быть, стоит за кувшином. Но доказательств нет. И не будет».
Она постучала в дверь Хюррем. Та открыла сама — бледная, с красными глазами, но уже одетая в чистое платье, с расчёсанными волосами.
— Ты долго, — сказала Хюррем. — Я уж думала, ты провинилась и тебя бросили в темницу.
— Нет, госпожа, — ответила Чичек, входя. — Я здесь.
- Значит, тебе повезло больше, чем мне когда-то... Здесь становится опасно. Ибрагим сегодня весь день кружит вокруг султана, как коршун. Говорит о походе, о Венгрии, о Габсбургах. Но я знаю, о чём он думает на самом деле. Он думает, как бы избавиться от меня. И от всех, кто на моей стороне.
Чичек поставила кувшин на столик, налила отвар в чашу.
— Пейте, госпожа. Это успокоит нервы.
— Нервы? — Хюррем взяла чашу, но не отпила. — У меня нет нервов, Чичек. У меня есть только воля. И она крепче любого отвара.
Она посмотрела на Чичек долгим, испытующим взглядом.
— Ибрагим что-то сказал тебе? В коридоре?
— Сказал, чтобы вы помнили: султан — его друг. А друзей не делят.
Хюррем усмехнулась. В этой усмешке было столько холода, что Чичек поёжилась.
— Друзей не делят, — повторила Хюррем. — А жён? А детей? А троны? Ибрагим глуп, если думает, что его дружба стоит больше, чем моя любовь. Любовь — она ведь, Чичек, опаснее любой вражды. Потому что вражду можно погасить. А любовь — нет.
Она отпила отвар, поморщилась и поставила чашу на стол.
— Иди, Чичек. Завтра поедем обратно в Стамбул. Хватит с меня Эдирне. Хватит ложных вёсен.
На душе было муторно от всего сразу, от странных разговоров, недомолвок, чужой печали и радости. Чичек хотела бы оказаться далеко-далеко от всего, что её окружало. Там, в краю нежных берёз, где природа хмурится много месяцев и поля спят под белыми перинами, она бы упала на колени прямо посреди дороги и долго неистово молилась, вдыхая пыль родного края словно божественный нектар. Не боясь, что увидят и проклянут, отринув тяжесть стен, расписанных чужеземными узорами, она бы втоптала в грязь своё искусственное цветочное имя и навсегда стерла из памяти словно морок все эти горькие дни и ночи.
Безнадежность сегодня особенно сильно навалилась на уставшую душу, проникла во все уголки и ссутулила плечи. Чичек двигалась механически, как сломаное колесо прялки, когда собирала сундук со связками трав, пучками, мешочками, колбами, ступками, ложками и прочими запасами. Совершенно обессиленная и какая-то неживая она уже за полночь закончила сборы.
Когда она поднялась к себе в комнату, то чуть не наступила на ещё один то ли пучок, то связку. В полутьме даже и не разобрала как следует.
На пороге лежал нечто настолько неуместное и странное для неё, для этого места. Казалось , что даже факелы в коридоре недоумевают и осуждающе моргают в её сторону. Это был букет полевых цветов — ромашки, васильки, колокольчики, перевязанные грубой бечёвкой. И маленькая записка, написанная знакомым, торопливым почерком:
«Для той, кто знает, что весна лжёт. Но всё равно верит».
Чичек прочла, усмехнулась — и выбросила цветы в мусорную корзину. А через минуту достала их обратно, поставила в кувшин с водой и долго смотрела, как они расправляют лепестки в тепле комнаты.
«Глупая, — сказала она себе. — Очень глупая женщина».
Все главы истории под названием "Когда загорится Старый дворец" находятся здесь.