Япония. Эпоха Сэнгоку.
Глава 16
Замок просыпался раньше обычного. Ещё до того, как первый луч солнца коснулся зубцов главной башни тэнсю, во дворе уже кипела работа. Слуги в серых конопляных косодэ и коротких хаппи с гербом Такэда таскали бамбуковые лестницы, связки рисовой соломы и корзины с осенними травами. С крыш сметали паутину, на галереях расстилали новые циновки, а в кузнице у восточной стены с раннего утра стучали молоты — ковали ритуальные подношения для храма.
Осеннее равноденствие, Сюбун-но-хи, приближалось неумолимо. До него оставалось двенадцать дней.
Каэдэ стояла у окна в Женских покоях и смотрела, как старый садовник Дзёскэ, согбенный годами, но всё ещё крепкий, раскладывает на веранде снопы сусуки — серебристой травы, чьи пушистые метёлки напоминали седину древних старцев. Рядом с ним две молодые служанки, совсем девочки, перебирали ветки хаги с мелкими розовыми цветами и охапки жёлтых хризантем кику, символов императорского дома и долголетия. Из этих трав и цветов сплетут гирлянды для алтаря предков и украсят токонома в главном зале.
Сама Каэдэ была одета сегодня в праздничное, но рабочее косодэ — из шёлка цвета молодого риса, бледно-зелёного, с вышивкой в виде колосьев и летящих стрекоз на рукавах. Оби из золотистой парчи с узором «черепаший панцирь» — символ долгой жизни — был завязан тугим узлом на спине. Волосы она убрала в высокую причёску така-симада, но без тяжёлых гребней — только шпильки с подвесками из крошечных серебряных колокольчиков, что тихо звенели при каждом движении. Её лицо было чуть тронуто рисовой пудрой, а губы — каплей бэни, ровно столько, чтобы выглядеть хозяйкой, но не отвлекать от работы.
Сегодня ей предстояло руководить подготовкой женской половины замка к празднику. О-Рин, сославшись на боль в костях, передала эту обязанность ей. «Лучший способ узнать дом — навести в нём порядок», — сказала старуха накануне, и Каэдэ понимала: это не просто хозяйственная необходимость, но и продолжение охоты.
Едва она вышла в галерею, к ней подбежала Юки, старшая камеристка. На ней было опрятное косодэ из синей конопли с белыми разводами сибори — узелкового крашения, и фартук из небелёного льна. В руках она держала свиток — список того, что нужно проверить.
— Госпожа, — запыхавшись, начала она, — рис для охаги уже замочили с вечера. Сладкие бобы анко готовы. Но вот с ботомоти... Конюхи просят добавить им каштановой пасты, говорят, в прошлом году обидели.
Каэдэ кивнула, запоминая. Охаги — рисовые колобки, обмазанные сладкой бобовой пастой, — были главным угощением Сюбун-но-хи, подношением предкам и едой для живых. Название менялось в зависимости от сезона: весной их называли ботомоти — «пионовые лепёшки», осенью охаги — «цветы хаги». В этом была своя, скрытая от грубых глаз поэзия.
Они двинулись по галерее, и Каэдэ впитывала каждую деталь. Архитектура замка, такая суровая снаружи, изнутри в эти дни преображалась. На грубых балках из криптомерии, поддерживающих карнизы, появились резные деревянные кронштейны каэрумата в виде распустившихся пионов — их вынесли из кладовых только по случаю праздника. Вдоль стен расставили вазы такацуки с ветками хаги и хризантем. Даже пустые доспехи в нишах, обычно внушающие трепет, сегодня были украшены гирляндами из рисовой соломы симэнава с вплетёнными полосками белой бумаги сидэ — знак очищения и защиты от злых духов.
Они зашли в кухню. Здесь царил жар и пар, заглушавший все остальные запахи. Маса и Тэру, дородные кухарки, руководили целой армией помощниц. Маса, с лицом, раскрасневшимся от огня, месила тесто для охаги в огромной деревянной кадке. На ней было косодэ с закатанными до плеч рукавами, открывавшими сильные, мускулистые руки, и передник, заляпанный бобовой пастой. Тэру колдовала над котлами с мисо-супом, и Каэдэ невольно задержала дыхание, внюхиваясь.
Мисо. Этот запах преследовал её как наваждение.
Она обвела взглядом кухню. У стены, на грубых деревянных полках, выстроились бочонки с мисо разных сортов: тёмное, почти чёрное, из соевых бобов, вызревавшее три года; светлое, сладковатое, из риса, для праздничных супов; и самое дешёвое, из ячменя, для слуг и асигару. Возле бочек возился молодой парень в синем айдзури — переливал пасту из большой бочки в горшки поменьше для раздачи по казармам.
Каэдэ замерла. Синяя ткань. Запах мисо, пропитавший его одежду насквозь. Она подошла ближе, делая вид, что проверяет содержимое бочки.
— Как тебя зовут? — спросила она ровным голосом.
Парень вздрогнул и поклонился так низко, что едва не упал лицом в бочку.
— Сёдзи, госпожа. Сёдзи из деревни Одавара-сита. Помощник кладовщика.
Он поднял глаза — круглые, испуганные, с белесыми ресницами, какие бывают у альбиносов или людей, много работающих с известью. Его лицо было простым, открытым, с россыпью юношеских прыщей на лбу. От него разило мисо и потом, но не было того сладковатого оттенка османтуса, который Каэдэ запомнила с той ночи.
— Ты работаешь здесь давно? — продолжала она.
— Третью зиму, госпожа. Раньше помогал на конюшне, но господин Томэ взял меня в кладовую. Сказал, у меня хороший нюх на испорченное мисо.
Каэдэ кивнула, отпуская его. Простой парень, явно не «Коршун». Но синяя ткань и запах снова напомнили ей, как много людей в замке подходят под эти приметы. Нужно сужать круг.
Она вышла из кухни и направилась в молельню — небольшую комнату в восточном крыле, где хранились поминальные таблички ихай предков Такэда. Здесь тоже готовились к празднику. Молодой монах в сером одеянии коромо и соломенных сандалиях расставлял перед алтарём подношения: горки риса, фрукты, ветки священного дерева сакаки. На стенах висели свитки с именами павших воинов, и Каэдэ невольно поискала глазами имя своего брата. Но его здесь не было. Он был врагом, и его дух не почитали в этом доме.
Она задержалась у алтаря, делая вид, что молится. На самом деле она наблюдала за монахом. Его движения были плавными, отточенными, но в них чувствовалась какая-то нервная поспешность. Он то и дело оглядывался на дверь, словно ждал кого-то. Его одежда была чистой, но на рукаве Каэдэ заметила едва заметное пятно — тёмное, маслянистое. Воск? Или мисо?
Она запомнила его лицо: худое, с впалыми щеками, глаза глубоко посажены, с тёмными кругами. Лет тридцать, не больше. Имени она не знала.
В галерее её перехватила Юки.
— Госпожа, там... — она запнулась. — Господин Кацуёри велел передать, что будет ждать вас к вечерней трапезе в малом зале. Только вас.
Каэдэ кивнула, чувствуя, как внутри что-то сжимается. После их последнего разговора муж был холоден и отстранён, но не враждебен. Он дал ей пространство. И теперь, накануне праздника, он делал шаг навстречу. Она должна ответить.
До вечера она продолжала обход: проверила, как шьют новые занавеси нобори с гербами для церемонии, как чистят парадные доспехи для самураев, как готовят подношения для отправки в храм Дзэнкодзи. Везде она искала глазами синюю ткань, принюхивалась к запахам, запоминала лица.
В одной из кладовых она столкнулась с Томэ — старым кладовщиком, чьи счёты она проверяла. Он был одет в добротное косодэ из полосатой ткани сима, тёмно-синее с серым, и поверх — короткую куртку хаори с гербом Такэда. От него пахло не мисо, а старым деревом, бумагой и сушёной рыбой. Он поклонился ей почтительно, но в его маленьких, глубоко посаженных глазах мелькнуло что-то — не страх, скорее настороженность.
— Госпожа проверяет припасы? — спросил он скрипучим голосом. — Всё в порядке, уверяю вас. К празднику готовы.
— Я не сомневаюсь, Томэ-сан, — ответила Каэдэ с лёгкой улыбкой. — Просто хочу понять, как всё устроено. В Химэдзи мы иначе хранили мисо.
При слове «Химэдзи» его глаза дрогнули. Он что-то знал. Или боялся, что она узнает.
Вечером, переодевшись в более нарядное косодэ цвета индиго с серебряной вышивкой в виде лунных зайцев, толкущих рис в ступе — символ осени и плодородия, — Каэдэ вошла в малый зал. Кацуёри уже ждал её. Он сидел у хибати, одетый в простое, но изящное хитатарэ из серого шёлка с гербами на плечах. Его волосы были собраны в хвост, открывая жёсткую линию челюсти. При её появлении он поднялся и поклонился — не как господин, а как муж.
— Ты хорошо поработала сегодня, — сказал он, и в его голосе не было ни холода, ни подозрения. — Слуги говорят, ты успела везде.
— Я стараюсь, мой господин, — ответила она, опускаясь на подушку напротив.
Они ели молча, но молчание было иным, чем раньше. Не враждебным, а усталым, словно оба слишком много думали и слишком мало говорили. В конце трапезы Кацуёри вдруг протянул руку и накрыл её ладонь своей.
— Через двенадцать дней я уеду в Дзэнкодзи, — произнёс он. — Это традиция. Я должен возглавить подношения от клана. Меня не будет три дня. Ты останешься здесь с О-Рин и гарнизоном.
Его разноцветные глаза впились в неё.
— Я хочу, чтобы ты была осторожна. Не выходи из Женских покоев без нужды. Не разговаривай с незнакомцами. Если что-то случится — пошли гонца в храм. Я вернусь немедленно.
Каэдэ сжала его руку в ответ. Она знала: если всё пойдёт по плану заговорщиков, он не вернётся. Или вернётся на пепелище. Но она не могла ему сказать. Пока не могла.
— Я буду ждать вас, мой господин, — прошептала она. — Возвращайтесь скорее.
Он кивнул и отпустил её руку. Ночью, лёжа в постели, Каэдэ смотрела в потолок и считала дни. Двенадцать. Осталось двенадцать дней до удара. Завтра она расскажет О-Рин о монахе с масляным пятном. Возможно, это след.
Праздничная суета была идеальным прикрытием для «Коршуна». Но она же давала шанс поймать его в сети.
Глава 17
Подписывайтесь на дзен-канал Фантастика и мистика и не забудьте поставить лайк))