Япония. Эпоха Сэнгоку.
Глава 15
Три дня миновало с прибытия гонца, и каждый из них был похож на затишье перед бурей. Каэдэ чувствовала это кожей — как изменился воздух в замке, как по-новому смотрели на неё слуги, как напрягалась спина мужа, когда она входила в комнату. Письмо отца, спрятанное в ларец вместе с материнскими стихами, жгло её даже сквозь дерево и шёлк. Она знала, что Кацуёри не забыл. Он ждал. Наблюдал. И его терпение, как старая тетива, натягивалось всё туже с каждым днём.
На четвёртое утро тетива лопнула.
Каэдэ сидела в малой гостиной Женских покоев, разбирая счета за прошедшую неделю. На ней было домашнее косодэ цвета серого жемчуга, с вышивкой в виде падающих капель дождя на рукавах. Оби из небелёного шёлка, без украшений. Волосы убраны в простой узел, заколотый единственной костяной шпилькой. Она хотела быть незаметной, раствориться в рутине, стать частью интерьера — как сёдзи, как циновки, как старые балки под потолком. Но это не помогло.
Дверь фусума отъехала в сторону с резким, необычным для этого дома стуком. На пороге стоял Кацуёри. Он был в тренировочной одежде — пропитанное потом кэйко-ги из грубого хлопка, рукава закатаны до плеч, обнажая руки, покрытые свежими синяками и старыми шрамами. На поясе — вакидзаси, который он не снял даже в жилых покоях. Его лицо было бледно, разноцветные глаза горели холодным, опасным огнём. В руке он сжимал смятый лист бумаги.
— Оставьте нас, — бросил он служанкам, и те исчезли, как тени на рассвете.
Каэдэ отложила кисточку и выпрямилась, встречая его взгляд. Она не знала, что в этой бумаге, но поняла: сейчас будет больно.
Кацуёри пересёк комнату в три широких шага и швырнул смятый лист на столик перед ней. Бумага развернулась, явив несколько строк, написанных торопливой, корявой рукой — не каллиграфия, а царапанье куриной лапы.
«Госпожа Акамацу ночью выходила в сад. Встречалась с неизвестным. Подтверждаю: она получает тайные послания».
Подписи не было.
Каэдэ прочла и медленно подняла глаза на мужа. Внутри у неё всё похолодело, но лицо осталось спокойным — она научилась этому за недели, проведённые в качестве жены самурая.
— Это ложь, — сказала она ровно. — Я ни с кем не встречалась.
— Ложь? — голос Кацуёри был тих, но в нём звенела сталь. — А ночная прогулка в сад? За две ночи до отъезда Ёсиаки? Ты думаешь, я не знаю?
Каэдэ замерла. Он знает. Знал всё это время и молчал. Ждал. Наблюдал, как она лжёт ему в лицо, играя роль покорной жены.
— Я вышла, потому что не могла уснуть, — произнесла она, тщательно подбирая слова. — Я гуляла по саду камней. Одна. Я ни с кем не встречалась.
— Тогда почему мои люди говорят иначе? — он ткнул пальцем в бумагу. — Это донесение от человека, которому я плачу за то, чтобы он смотрел и слушал. Он клянётся, что видел тень рядом с тобой. Слышал голоса.
«Коршун». Это мог быть только он или кто-то из его людей. Они следят не только за Кацуёри, но и за ней. И теперь натравливают мужа на жену, чтобы посеять раздор, отвлечь от настоящей угрозы. Каэдэ поняла это мгновенно, но как объяснить мужу, не раскрыв всего?
— Твои люди могут ошибаться, — сказала она, и голос её дрогнул против воли. — Или врать. Ты не думал об этом?
Кацуёри рассмеялся. Смех вышел резким, лающим, совсем не весёлым.
— Врать? Зачем моему человеку врать на жену своего господина? Разве что... — он осёкся, и его глаза сузились. — Разве что он служит не мне, а кому-то ещё. Кому-то, кто хочет, чтобы я не доверял тебе. Твоему отцу, например. Или твоему «преданному человеку».
Он произнёс последние слова с такой горечью, что Каэдэ вздрогнула. Он не просто подозревал её. Он ревновал. Не к мужчине — к прошлому, к клану Акамацу, к той части её души, которая никогда не будет принадлежать ему.
— Мой господин, — она встала и поклонилась низко, до самого пола. — Я клянусь вам жизнью своей матери, которая смотрит на меня с Небес: я не предавала вас. Я не получала тайных посланий и не встречалась ни с кем в саду. Я вышла, потому что мне было душно. Потому что я думала о брате. О доме. О вас.
Она выпрямилась и посмотрела ему в глаза. Её щёки были мокры от слёз, которых она даже не заметила.
— Если вы не верите мне, убейте сейчас. Я устала доказывать свою верность людям, которые видят во мне только дочь врага.
В комнате повисла тишина. Такая глубокая, что слышно было, как потрескивают угли в хибати и как где-то далеко, на тренировочном дворе, кричат самураи, отрабатывая удары.
Кацуёри смотрел на неё долго. Его лицо, только что искажённое гневом, медленно менялось. Гнев уступал место чему-то другому — усталости, может быть, или боли, запрятанной глубоко под маской воина.
Он опустился на колени рядом с ней. Взял её лицо в свои грубые, покрытые шрамами ладони и заставил смотреть на него.
— Я не убью тебя, — сказал он хрипло. — Я не могу. Ты — единственное, что у меня есть, кроме меча и долга. И это пугает меня больше, чем целая армия Оды.
Он отпустил её и сел на пятки, глядя в пол.
— Меня предавали много раз, Каэдэ. Брат, которого я любил, использовал меня как оружие. Вассалы, которым я доверял, продавали мои секреты врагам. Женщина... — он запнулся. — Была женщина. Давно. Она клялась мне в любви, а потом попыталась отравить по приказу своего отца. Я убил её сам. С тех пор я не верил никому.
Он поднял глаза. В них не было гнева — только бездна, тёмная и холодная, как вода в Воротах Воды.
— Но ты... Ты другая. Я вижу это. И именно поэтому мне так страшно. Если я поверю тебе, а ты предашь, это сломает меня. Не как воина — как человека.
Каэдэ слушала, и её собственные страхи, её тайны, её ложь во спасение давили на плечи неподъёмным грузом. Она хотела рассказать ему всё. О «Коршуне». О заговоре. О том, что до Осеннего равноденствия осталось всего ничего. Но слова О-Рин стояли в ушах: «Он — меч. Начнёт рубить». Если она расскажет сейчас, без доказательств, без имени предателя, он действительно начнёт рубить. И первый, кто падёт, может быть невиновен. Или, что хуже, «Коршун» ускользнёт, заметя следы.
Она выбрала полуправду.
— Я не предам вас, мой господин, — сказала она, и это была истина. — Но я не могу рассказать вам всё. Пока не могу. Дайте мне время. Обещаю: когда придёт срок, вы узнаете правду. И тогда сами решите, достойна ли я вашего доверия.
Кацуёри долго молчал. Потом кивнул — медленно, тяжело, словно каждое движение давалось ему с боем.
— Хорошо, — произнёс он. — Я дам тебе время. Но знай: я буду ждать. И наблюдать. Не потому что не верю. Потому что боюсь потерять.
Он встал и вышел из комнаты, даже не взглянув на неё. Каэдэ осталась одна, окружённая счётами, которые больше не имели значения, и смятой бумагой с доносом. Она взяла её, перечитала ещё раз. Кто это написал? «Коршун»? Или кто-то из его приспешников? В любом случае, враг начал действовать. Он пытается поссорить их, изолировать Кацуёри, лишить его последней опоры.
Этого нельзя допустить.
Вечером она нашла О-Рин в саду камней. Старая женщина сидела на деревянной скамье, закутавшись в тёплое утикакэ цвета сухой хвои, и смотрела, как ветер рисует новые узоры на гравии. Каэдэ села рядом и рассказала всё — о доносе, о разговоре с мужем, о своих страхах.
О-Рин слушала молча, не перебивая. Когда Каэдэ закончила, она долго смотрела на камни, потом заговорила:
— Мой сын... он сильнее, чем кажется. И слабее, чем хочет казаться. Ты правильно сделала, что не рассказала ему всё. Пока. Но время уходит. До Осеннего равноденствия осталось четырнадцать дней. Мы должны поймать «Коршуна» до того, как он нанесёт удар.
Она повернулась к Каэдэ, и её здоровый глаз блеснул в сумерках.
— Завтра Гэнсукэ принесёт новости. Он следил за Воротами Воды. Возможно, мы узнаем что-то важное. А пока... будь рядом с мужем. Ему нужно знать, что ты не враг. Даже если ты пока не можешь быть другом.
Каэдэ кивнула и вернулась в замок. В спальне Кацуёри уже лежал на своей половине ложа, отвернувшись к стене. Она легла рядом, не касаясь его, но и не отодвигаясь. Их разделяло расстояние в ладонь — и пропасть недоверия, которую она надеялась когда-нибудь преодолеть.
Завтра она поговорит с Гэнсукэ. А сегодня будет просто лежать и слушать дыхание человека, который боится её потерять.
Подписывайтесь на дзен-канал Фантастика и мистика и не забудьте поставить лайк))