Представьте себе бал в Петербурге. Конец XVIII века. Свечи, зеркала, французская речь. Дамы в шёлковых платьях, с напудренными лицами и уложенными волосами.
А теперь представьте деревню в тот же самый день. Тот же год. Та же страна. Женщина в посконной рубахе месит тесто. Руки красные, лицо обветренное, спина согнута. Ей двадцать восемь. Выглядит на сорок пять.
Два мира. Одна Россия.
Дворяне, путешествуя по своим имениям, нередко записывали в дневниках: мол, крестьянки дурны собой, грубы, лишены всякой привлекательности. Иностранные путешественники вторили им. Но была ли в этом вина самих крестьянок?
Или дело совсем в другом?
Начнём с простого. С тела.
Крестьянская девочка выходила замуж в четырнадцать-шестнадцать лет. Это не исключение, а норма – церковные метрические книги XVI–XVIII веков фиксируют именно такой возраст. Через год – первые роды. Потом вторые. Третьи. За жизнь крестьянка рожала от семи до двенадцати раз.
Каждые роды – без врача, без акушерки, часто прямо в бане или в поле. Тело не успевало восстановиться. Кормление грудью, новая беременность, снова роды. И так по кругу.
К тридцати годам женщина теряла зубы. Не от сладкого – от нехватки кальция, который уходил на вынашивание детей. Волосы редели. Кожа грубела.
И это ещё не самое тяжёлое.
Рабочий день крестьянки летом длился четырнадцать-шестнадцать часов. Не в конторе. Не за прялкой в тени. В поле, под открытым солнцем.
Жатва, сенокос, огород, скотина, готовка, стирка в реке, уход за детьми – и всё это каждый день, без выходных, без отпусков. Год за годом.
Питание было скудным. Основа рациона – хлеб, каша, репа, квас. Мясо появлялось на столе редко, а в пост исчезало вовсе. Витаминов не хватало хронически. Земские врачи XIX века описывали крестьянок с признаками авитаминоза, анемии, раннего износа суставов.
Кожу не берегли – некогда и нечем. Кремов не существовало. Солнце, ветер, мороз, дым от печи – всё оставляло следы. Женщина в тридцать пять выглядела так, как дворянка не выглядела и в шестьдесят.
Но был ещё один фактор, о котором редко говорят.
Детская смертность. До пяти лет не доживала почти половина крестьянских детей. Представьте: из десяти рождённых – пятеро умирали в младенчестве.
Что это значит для матери? Постоянное горе. Постоянное напряжение. Хронический стресс, который сегодня назвали бы травмой, а тогда называли просто – 'бабья доля'.
Горе старит. Это не метафора. Это физиология. Лицо, на котором застыла тревога, не выглядит молодым. Глаза, которые видели слишком много детских смертей, не светятся.
И вот дворянин приезжает в деревню, смотрит на этих женщин – и пишет в дневнике: 'Некрасивы'.
Но подождите. Кто определял, что такое красота?
А вот здесь начинается самое интересное. Потому что 'красивых крестьянок было мало' – это не факт. Это точка зрения. И принадлежала она конкретному сословию.
Дворянский идеал красоты XVIII–XIX веков – это бледная кожа, тонкие руки, хрупкая фигура, томный взгляд. Всё, что говорило: эта женщина не работает физически. Красота была маркером статуса.
В крестьянской среде идеал выглядел совершенно иначе. Ценились румянец, широкие бёдра, крепкие руки. То, что говорило: эта женщина здорова, она выносит и родит, она выдержит работу. Крестьянский фольклор полон образов 'красных девиц' – и это были не бледные барышни, а крепкие, румяные, статные девушки.
Когда дворянин называл крестьянку некрасивой, он мерил чужую жизнь своей линейкой. Загорелая кожа, натруженные руки, широкая кость – всё это в деревне считалось достоинством. А в столичной гостиной – изъяном.
Две эстетики. Два мира. И ни один из них не был объективной истиной.
Впрочем, было и ещё кое-что. Молодые крестьянки – те самые четырнадцати-шестнадцатилетние невесты – часто были хороши собой. Путешественники тоже это отмечали. Но окно этой красоты было невероятно узким: два-три года между девичеством и первыми родами.
А дальше – труд, роды, голод, горе. И через пять лет перед вами уже совсем другая женщина.
Дворянка в те же годы только начинала выезжать в свет. Её красота поддерживалась отдыхом, питанием, уходом, отсутствием физического труда. Она старела медленнее не потому, что была от природы красивее, а потому, что условия жизни позволяли ей дольше сохранять молодость.
После 1861 года, когда крепостное право было отменено, крестьяне хлынули в города. Их дочери стали работать на фабриках, в лавках, в прислуге. Постепенно менялось питание, менялся быт, менялись стандарты. Деревенская девушка конца XIX века уже не была похожа на свою прабабку.
Но вопрос остался.
Когда мы говорим 'раньше было мало красивых крестьянок' – мы говорим о биологии? О тяжёлом труде? Или о том, что одно сословие навязало другому свои стандарты?
Скорее всего – обо всём сразу. Труд и бедность действительно старили женщин раньше времени. Но и линейка, которой измеряли их красоту, была чужой.
Как вы думаете – изменилось ли это сегодня? Или мы по-прежнему меряем красоту стандартами одного класса?