Глава 25. «Доверие или контроль»
После того как Зарина призналась, что видела Эдуарда и дядю Сослана в кафе, Алан не мог успокоиться. Всю ночь он ворочался, перебирая в голове детали: плачущий старик, злой Эдуард, тайна, которую Казбек открыл ему, и то, что Зарина случайно увидела, – всё это складывалось в картину, которая требовала объяснения. Он понимал: больше нельзя откладывать. Нужно поговорить с дядей Сосланом напрямую, не через отца, не через слухи, а лицом к лицу. На следующее утро он сел в машину и поехал в село, где старик доживал свои дни в доме, который уже почти продал Казбеку.
Дядя Сослан сидел на крыльце, курил самокрутку, смотрел на горы, которые в это утро были особенно синими, почти чёрными на фоне белых облаков. Увидев Алана, он не удивился, не обрадовался – только хмуро кивнул и сказал, не здороваясь: «Знаю, зачем пришёл. Казбек рассказал, что ты знаешь. Заходи, не стой, как столб». Алан сел рядом на старую лавку, скрипевшую под тяжестью. Долго молчали. Тишину нарушали только птицы да ветер, шелестевший в листве ореха.
Дядя Сослан начал говорить тихо, глядя в землю, будто исповедовался не Алану, а самому себе, своим старым грехам. «Было это тридцать пять лет назад, – сказал он, и голос его дрожал. – Полюбил я девушку из соседнего села. Красивую, гордую, с косой до пояса. Её семья была против – я тогда беден, неотесан, без роду без племени. Она родила сына. Мне его не показали. Увезли в город, отдали в интернат. Сказали: „Забудь. У неё своя жизнь, у тебя – своя“. Я женился потом, родились дочери. Но того мальчика… я искал всю жизнь. Нашёл недавно. Он – Эдуард».
Алан сжал перила крыльца так, что побелели костяшки. Он знал эту историю от отца, но слышать её из уст самого дяди Сослана было совсем иначе – боль была живой, не зажившей за три десятилетия. «Он знает, что вы его отец?» – спросил Алан. Дядя Сослан кивнул, с трудом поднял голову. «Да, – сказал он. – Сам нашёл. Приехал год назад. Сказал: „Я не прощу, но хочу быть рядом. Хочу, чтобы ты знал: я вырос без тебя, я стал тем, кем стал, без твоей помощи. Но я хочу, чтобы ты видел меня каждый день“. Вот зачем он участок купил. Чтобы построить что-то на земле отца. Комплекс этот – для него способ быть рядом, доказать, что он чего-то стоит. А я… я не знаю, как смотреть ему в глаза. Слишком много лет прошло. Слишком много боли». Алан положил руку на плечо дяди, сказал: «Вы не виноваты. Вас разлучили». Дядя Сослан горько усмехнулся, покачал головой. «Виноват, – сказал он. – Мог бы бороться. Не боролся. Слабак. Трус». Алан не нашёлся, что ответить.
Вернувшись от дяди, Алан пошёл к Зарине. Она ждала его на кухне, пила чай с мятой, выглядела уставшей. Он рассказал всё – и про разговор, и про прошлое, и про боль старика, который не знает, как искупить вину. Зарина слушала, не перебивая, потом сказала тихо: «Бедный дядя Сослан. Бедный Эдуард. Два человека, которым жизнь не дала шанса быть вместе. Но это не наша тайна, Алан. Мы не имеем права рассказывать никому – даже Тимуру. Пусть они сами решают, как жить дальше». Алан кивнул, но добавил: «Согласен. Но Тимур уже знает. Казбек сказал, что Тимур узнал случайно. И, кажется, он использует это знание…» Зарина встревожилась. «Что значит „использует“?» – спросила она. Алан пожал плечами. «Не знаю, – ответил он. – Но надо быть начеку».
Вечером того же дня Алан навестил Тимура. Брат уже ходил без костылей, но прихрамывал, опирался на трость. Сидел в саду под яблоней, пил чай из стакана с подстаканником. Увидев Алана, усмехнулся. «Опять хмурый, – сказал он. – Что случилось? Ревнуешь? Или Эдуард новый сюрприз преподнёс?» Алан сел напротив, сжал кулаки. «Ты знал про Эдуарда и дядю Сослана, – сказал он. – Почему не сказал мне сразу?» Тимур отставил чашку, лицо его стало каменным, глаза сузились. «А зачем? – ответил он. – Это их проблемы. Чужая семья – потёмки. И вообще, ты слишком много внимания уделяешь Эдуарду. Не бойся, он не отобьёт у тебя Зарину. Хотя… кто знает». Алан сжал кулаки так, что захрустели костяшки. «Ты специально хочешь меня задеть?» – спросил он, стараясь сохранить спокойствие. Тимур усмехнулся, отпил чай. «Я просто говорю правду, – сказал он. – Ты ревнивый, неуверенный. А она – красивая, умная, молодая. Эдуард – мужик взрослый, успешный, без комплексов. Почему бы ей не задуматься?»
Алан встал, не в силах больше слушать. «Ты когда-нибудь перестанешь гадить? – сказал он, глядя на брата сверху вниз. – Я тебя из долгов вытаскивал, операцию оплатил из денег, которые мы с Зариной заработали, фирму спасал, пока ты в больнице лежал. А ты…» Тимур перебил, но уже без улыбки, серьёзно: «Я помню. И я благодарен. Но благодарность не значит, что я должен врать. Ты сам видишь, как она на него смотрит. Не слепой же». Алан развернулся и ушёл, хлопнув калиткой.
Вечером Зарина пришла к Алану в его комнату. Он сидел на кровати, уставившись в стену, не включал свет. Она села рядом, положила руку ему на плечо. «Что сказал Тимур?» – спросила она. Алан помолчал, потом ответил глухо: «Что ты смотришь на Эдуарда особым взглядом». Зарина побледнела, потом покраснела, вскочила. «Как ты можешь? – голос её сорвался. – Я каждый день доказываю, что люблю тебя. Я работаю с ним, потому что это работа, потому что мы должны отдать долг. Я сплю с тобой, живу тобой, дышу тобой. А ты… ты слушаешь человека, который разрушил нашу жизнь, который купил меня, как вещь?» Алан поднял голову, посмотрел на неё устало. «Я не слушаю, – сказал он. – Я вижу. Ты вчера не сказала мне про разговор в кафе сразу. Сказала только после того, как я спросил. Это мелочь, но такие мелочи копятся». Зарина встала, отступила на шаг. «Значит, ты мне не веришь, – сказала она. – После всего, что мы прошли, ты не веришь». Она выбежала из комнаты, хлопнув дверью. Алан не позвал её. Только закрыл глаза и откинулся на подушку.
Ночь была длинной и пустой. Алан лежал без сна, смотрел в потолок. Зарина у себя дома, у матери, тоже смотрела в потолок. Оба думали об одном: почему так легко любить, когда всё хорошо, и так трудно – когда появляется тень сомнения? Где та грань, за которой доверие превращается в слепоту, а ревность – в одержимость? Алан вспоминал слова Тимура, и они жгли, как крапива. Зарина вспоминала взгляд Алана – холодный, обвиняющий – и плакала в подушку, чтобы мать не слышала.
Глава 26. «Разрыв»
Утро после ссоры было серым и безрадостным. Алан проснулся первым делом схватился за телефон – ни звонка, ни сообщения от Зарины. Он сам не написал – гордость не позволяла. Оделся, вышел из дома, поехал на объект. Работал механически, не глядя по сторонам. Зарина тоже приехала на объект, но держалась подальше. Они пересекались взглядами несколько раз за день – и каждый раз отворачивались, как будто удар током проходил между ними. Рабочие перешёптывались, но никто не решался спросить. Эдуард, приехавший проверить ход строительства, заметил напряжение, подошёл к Алану, когда тот забивал колышки для разметки. «Я не знаю, в чём дело, – сказал Эдуард тихо, – но вы оба нужны проекту. Забери свои обиды домой. Здесь мы работаем». Алан ответил грубее, чем хотел: «Не лечите, доктор. Сами разберёмся». Эдуард посмотрел на него спокойно, без обиды. «Разбирайтесь, – сказал он. – Но если из-за ваших ссор пострадает дело – я найду других партнёров». Он отошёл к Зарине, что-то спросил про отчёты. Зарина отвечала односложно, не глядя на него.
После обеда Зарина собрала свои вещи – планшет, папки, термос – и ушла, никому ничего не объяснив. Алан видел это из окна бытовки, но не остановил. Он просто смотрел, как её фигура удаляется по просёлочной дороге, и ничего не чувствовал – только пустоту. Зарина пришла к матери, села на кухню и заплакала. Залина, встревоженная, села рядом, обняла. «Дочка, что стряслось?» – спросила она. Зарина вытирала слёзы тыльной стороной ладони. «Алан мне не верит, – сказала она. – Думает, я с Эдуардом кручу. Тимур ему наговорил, а он поверил». Залина вздохнула, покачала головой. «Глупый, – сказала она. – Ревность – плохой советчик. А ты? Ты что-то сделала, чтобы он сомневался?» Зарина молчала, потом призналась тихо: «Я скрыла, что видела, как Эдуард говорил с дядей Сосланом в кафе. Не сразу рассказала». Залина погладила её по голове. «Ошибка, – сказала она. – Но не смертельная. Иди, поговори с ним. Не прячься. Мужчины иногда глупее нас, но они умеют просить прощения, если дать им шанс».
Вечером Алан остался один на объекте. Строители разошлись, бетономешалка замолкла, только ветер гудел в проводах. Он сел на брёвна, приготовленные для опалубки, смотрел на закат – горы горели золотом и багрянцем, облака тянулись к вершинам, как вата. В голове крутились голоса: Тимура, Зарины, Эдуарда, свой собственный. «Я идиот, – думал он. – Она ни в чём не виновата. Тимур специально сказал эту гадость, чтобы поссорить нас, чтобы остаться единственным, кто её понимает. А я повелся, как мальчишка. Она ушла – и я не остановил. Теперь она думает, что я её не люблю». Он встал, отряхнул джинсы и пошёл к дому Зарины – быстро, почти бегом, чтобы не передумать.
Зарина сидела на крыльце, куталась в старый плед, смотрела на звёзды, которые уже зажглись над горами. Увидев Алана, не двинулась, только замерла. Он подошёл, сел рядом – на ту же лавку, где когда-то чистил картошку, где признавался в любви. Долго молчали. Потом Алан сказал тихо, глядя себе под ноги: «Прости. Я дурак. Тимур специально сказал ту гадость. А я клюнул, как рыба на червя». Зарина не смотрела на него. «Ты мне не веришь, – сказала она. – Это больно. Очень больно». Алан взял её за руку – холодную, тонкую, с мозолями на пальцах. «Верю, – сказал он. – И докажу. Я уволюсь из проекта. Найду другую работу. Пойду в другую фирму, хоть грузчиком, хоть дворником. И Эдуарда больше не будет между нами». Зарина повернулась, посмотрела в его глаза – заплаканные, красные, но искренние. «Не надо, – сказала она. – Ты нужен проекту. Я нужна. И Эдуард… он не виноват, что Тимур нас ссорит. Мы справимся. Но если ты ещё раз усомнишься во мне без причины – я уйду. Навсегда. И не вернусь». Алан обнял её, прижал к себе. Она плакала, уткнувшись ему в плечо. Он гладил её по волосам. Так они сидели долго, пока луна не поднялась высоко.
На следующий день Тимур, который уже почти поправился и ходил с одной тростью, пришёл на объект – впервые после аварии. Увидел Алана и Зарину, работающих рядом, переговаривающихся, иногда улыбающихся. Нахмурился, подошёл к брату, когда Зарина отошла к бытовке. «Помирились? – спросил он. – Жаль. А я уже думал, она к Эдуарду уйдёт». Алан посмотрел на него холодно, так, что Тимур на секунду отвёл взгляд. «Ещё одно такое слово, – сказал Алан, – и я тебя своими руками из села выгоню. Ты мне брат, но это не значит, что я стерплю любую гадость. Ты уже однажды отнял у меня Зарину. Второго раза не будет». Тимур молчал, потом отвернулся и ушёл, опираясь на трость.
Через несколько дней после примирения Алан и Зарина сидели у реки – на том самом месте, где всё начиналось. Плед, термос с чаем, лепёшки, которые испекла Залина. Они разговаривали о будущем – о доме, о комплексе, о том, как будут жить, когда долги закроются. Вдруг у Алана зазвонил телефон – номер незнакомый, женский голос. «Это Алан? – спросила женщина взволнованно. – Меня зовут Мадина. Я… я дочь дяди Сослана. Старшая. Я должна вам кое-что сказать про Эдуарда. То, что мой отец вам не рассказал». Алан замер, покосился на Зарину. «Что именно?» – спросил он тихо. Женщина говорила быстро, будто боялась, что её прервут: «Эдуард – не просто сын, который ищет отца. Он требует у отца половину наследства. Угрожает судом, если отец не признает его официально и не выделит долю в доме и земле. И он знает, что вы – доверенные лица дяди. Он использует вас, чтобы давить на старика, чтобы вы уговаривали его уступить. Он не жертва, Алан. Он – шантажист».
Алан положил трубку. Лицо его было белым. Зарина смотрела на него с тревогой. «Кто звонил? – спросила она. – Что случилось?» Алан посмотрел на неё, и в глазах его было что-то новое – не ревность, не страх, а холодная решимость. «Это меняет всё, – сказал он. – Эдуард – не жертва. Он – шантажист. Он не ищет любви отца. Он требует деньги. И мы – пешки в его игре». Зарина побледнела, прижала ладонь ко рту. Она вспомнила тот разговор в кафе, лицо дяди Сослана, закрытое руками. Теперь она понимала, почему старик плакал – не от раскаяния, а от страха.