Тётю Димы зовут Раиса Александровна. Сестра Александра Ивановича, моего покойного свёкра. Старше Тамары лет на восемь. Живёт в небольшом городке за двести километров от нас. С тех пор как Александр умер, я её видела один раз. На сороковинах в две тысячи четырнадцатом году. Тогда она приехала, посидела за столом часа три и уехала на последнем автобусе. Сказала Тамаре только одно: «Тома, держись».
С тех пор — телефонные поздравления на Новый год и день рождения. Никаких визитов. Никаких писем.
И вот в среду утром Тамара позвонила мне. Голос был не её. Сухой.
– Ниночка. Раиса приезжает. В пятницу. На два дня.
Я отставила кружку. Чай был ещё горячий, обожгла палец.
– К вам?
– Сначала ко мне. Потом, видимо, ко всем. Сказала — есть разговор о квартире Сашиной. То есть о моей.
Тамара говорила медленно
Я слышала, что она подбирает слова. Не от обиды. От усталости.
– Она звонила Лиде моей? Своей подруге? – спросила я. Раиса дружила в молодости с одной нашей дальней знакомой, я об этом слышала пару раз.
– Не звонила никому. Сразу мне. И сразу про квартиру.
– А что говорит конкретно?
– Что у неё есть какие-то документы. От Саши. От нашего с ней брата. И что эти документы дают ей право на часть.
Я молчала минуту.
– На часть чего?
– На квартиру. Мою. На Стахановской.
Я задержала дыхание. Тамарина квартира — двушка, она там тридцать с лишним лет живёт. Сначала с Александром, теперь одна. С прошлого года ездит на курсы вождения. Только-только купила «Калину». И вот — звонок.
Я приехала к Тамаре в четверг утром
Поднялась к ней без звонка. Она открыла в халате. Не удивилась. Будто ждала.
– Завтракай. Я уже.
Я не стала спорить. Поставила чайник. Села на кухне. Тамара села напротив. Поставила перед собой папку. Серую, большую. Я её узнала. Это та папка, которую она в прошлом году привезла нам с коробкой Александра Ивановича. Внутри тогда были его документы, фотографии, тетрадь.
Сейчас в папке было ещё что-то. Сверху — лист, отдельно.
– Ниночка, я хочу с тобой посоветоваться. До того, как Раиса приедет.
– Я слушаю.
Тамара открыла лист. На нём — печатный текст, в шапке какая-то нотариальная контора, печать. Я не вчитывалась сначала. Смотрела на Тамару.
– Тамара Константиновна, что это?
– Это я в прошлом году оформляла. В мае. После того, как Дима в институт документы подал. Я тогда подумала — мне семьдесят один. Машина появилась, езжу, всякое бывает. Решила навести порядок.
Я начала читать. Не быстро. По строчкам.
Это было дарственное распоряжение. На квартиру на Стахановской. Дарительница — Тамара Константиновна. Одаряемая — Алексеева Нина Сергеевна.
Я.
Я подняла глаза
– Тамара Константиновна. Я этого не знала.
– Знаю, что не знала. Я никому не говорила. Ни Диме, ни тебе.
– Почему?
Тамара взяла кружку. Подержала, не пила. Поставила обратно.
– Сашина мать, моя свекровь, когда-то квартиру эту собственно нам с Сашей дала. По завещанию. С условием — после нашей смерти моим внукам. То есть Кириллу и Соне. Я тогда расписалась.
– И что?
– А то, что Раиса всегда считала: квартира семейная по их линии. Что после Саши половина — её. По крови. Несмотря на завещание.
– Это не так юридически.
– Я знаю. Юрист мне тогда же объяснил. Но Раисе бесполезно. Она в это верит. И будет верить всегда.
Я смотрела на дарственную. Бумага была плотная, с водяными знаками.
– И вы оформили на меня. Не на Диму.
Тамара кивнула.
– Я долго думала. Если оформлю на Диму — он по доброте может уступить хоть кому. У него с матерью всегда было сложно. Не со мной. С её сестрой, с Раисой. Раиса умеет давить. Дима в её присутствии становится мальчиком. Я это видела на сороковинах. Он тогда чуть не отдал ей часть Сашиных книг просто потому, что она сказала «эти мне дороги как память».
– А я?
– Ты, Ниночка, не из их семьи. На тебя её слова не действуют. Ты её один раз видела. У тебя нет долга «как племянница» или «как невестка». Поэтому я на тебя.
Я положила бумагу. Чай у меня снова остыл.
Раиса приехала в пятницу
К Тамаре. К часу. Я была там же — Тамара попросила. Сказала: «Ниночка, я хочу, чтоб ты была. Не для Раисы. Для меня».
Раиса вошла в плаще, с большим ридикюлем. Высокая, плечи прямые, седые волосы коротко. Поздоровалась со мной кивком, без рукопожатия. Села в кресло в гостиной, не на кухню. Это уже было знаком — она пришла не пить чай.
Тамара тоже села. Я осталась стоять у окна.
– Тома, я к делу.
– Я слушаю, Рая.
Раиса достала из ридикюля папку. Тоньше, чем Тамарина. Положила на журнальный столик.
– Здесь копии. Сашины бумаги. Расписки, которые он мне писал в восьмидесятых. Тогда он у меня деньги занимал на машину. Тридцать пять лет назад. Расписки сохранились.
Тамара смотрела на папку. Не открывала.
– И?
– И есть ещё письмо. От нашей матери. Где она пишет, что квартира на Стахановской — это её квартира, она нам с Сашей оставила пополам. Письмо не нотариальное, но почерк её, подпись её. Я могу хоть завтра экспертизу делать.
– Рая. Мама оставила завещание. Официальное. Квартира была её, она оставила её Саше и мне как супругам Сашиным. С условием — детям после нас.
– Тома. Письмо личное. Написано раньше завещания. Мама там пишет, что квартира должна пополам. Я хочу свою половину.
Я подошла к столу
Не сказала ничего. Просто подошла. Тамара заметила. Чуть кивнула.
– Рая. У меня тоже есть бумага. Ниночка, дай.
Я открыла Тамарину папку, которую она передала мне за чаем час назад. Достала дарственную. Положила перед Раисой.
Раиса взяла. Прочитала первую строку. Вторую. Третью.
Долго не отрывала глаз от листа.
– Тома. Ты квартиру переписала на невестку.
– На Нину. Да.
– Когда?
– В мае прошлого года.
– А мне почему не сказала?
– Рая. А мне ты почему не сказала, что у тебя расписки и какое-то материнское письмо? Тридцать лет лежат, а ты их везёшь сейчас.
Раиса посмотрела на меня. Тяжёлый взгляд. Я не отвела глаз.
– Нина, ты понимаешь, что это семейное?
– Понимаю, – сказала я. – Тамара Константиновна часть этой семьи. Это её квартира. Она решила, как с ней поступить.
– Это была квартира моей матери.
– Это была квартира, которую ваша мать официально оставила вашему брату с супругой. По завещанию. Письма частного характера на это не влияют.
Раиса молчала.
– Откуда ты знаешь?
– Я работала с одним юристом по семейным делам. Не для этого случая. Просто знаю.
Я не уточнила, что юрист — это Лена, моя школьная подруга, которая помогла мне в истории с Артёмом. Не нужно было уточнять.
Раиса убрала свою папку
Не сразу. Минуту смотрела на дарственную. Потом сложила свою тонкую папку обратно в ридикюль.
– Тома. Я к тебе приехала по-родственному.
– Рая. Ты приехала с расписками тридцатилетней давности. Это не по-родственному.
– Я хотела бы хоть часть.
– Рая. После Саши прошло одиннадцать лет. Ты ни разу не была на его могиле. Ни разу не приехала на годовщину. Не звонила в декабре, когда мне операцию делали на глазу. Сейчас ты сидишь у меня в гостиной и просишь часть квартиры. Это не часть квартиры. Это часть моей жизни. Ты её не заработала.
Раиса встала. Лицо её было каменное. Я по нему поняла — она обижена. Но и сломлена.
– Я думала, у тебя сердце мягче.
– У меня сердце мягче, чем у Саши когда-то было. Я тебе всегда отвечала на звонки. Поздравляла с днём рождения. Спрашивала про твоего сына. Это и было моё сердце. А квартира — это другое.
Раиса прошла в коридор. Надела плащ. Подержалась за ручку двери.
– Тома. Ты со мной больше не общайся, если так.
– Рая. Я с тобой общалась как могла. Если тебе мало — пусть.
Раиса вышла. Хлопнула дверью. Не сильно. Достоинство ещё было.
Я закрыла за ней замок
Вернулась в гостиную. Тамара сидела в кресле, где сидела Раиса. Смотрела в окно.
– Тамара Константиновна.
– Ниночка. Я думала, тяжелее будет.
– Тяжело же.
– Тяжело. Но не так, как я боялась. Рая ушла, и стало тихо. Я этой тишины тридцать лет не слышала. Она всегда была за столом, даже когда её не было.
Я налила нам чай. Принесла из кухни.
– Тамара Константиновна. Дима знает про дарственную?
– Нет.
– Скажем?
– Скажем. Сегодня вечером. Я сама.
– Хорошо.
Мы посидели минут двадцать молча. Тамара пила чай маленькими глотками. Я смотрела в окно. Раиса уже шла по двору, к остановке. Шла прямо, не оборачивалась.
Вечером мы собрались у нас
Дима пришёл с работы к семи. Тамара приехала на своей «Калине». Сонн посадила в свою комнату с книжкой — рассказала ей, что у бабушки разговор взрослый. Соня поняла без вопросов.
Кирилл был с нами. Тринадцать лет, своё право знать.
Тамара рассказала всё. Про дарственную. Про Раису. Про расписки и письмо. Дима слушал не перебивая.
Когда Тамара закончила, Дима долго молчал.
– Мам. Почему на Нину?
– Потому что на тебя нельзя, сынок. Ты добрый. Ты бы Рае уступил.
– Не уступил бы.
– Уступил, Дима. Не сразу. Через год. После третьего её приезда. Я тебя знаю.
Дима молчал. Я знала — он сейчас перебирает в голове прошлое. Сороковины. Тот разговор у могилы, когда Раиса намекала на «дядины часы». Дима отдал их Кириллу через десять лет, но тогда чуть не отдал ей. Я помню.
– Мам. Ладно. На Нину так на Нину.
Кирилл поднял глаза.
– Мам. Бабушка. А когда Соне будет восемнадцать, и мне будет двадцать одно, что с квартирой?
Тамара посмотрела на него.
– Кирюш. Я её Нине дарила с одной мыслью. Чтоб она при моей жизни была в надёжных руках. А дальше — Нина с папой решат, как вам с Соней передать. Я в этом не сомневаюсь.
Кирилл кивнул. Сказал тихо:
– Хорошо, бабуль.
Дима подошёл, обнял мать сбоку. Не сказал ничего. Тамара положила голову ему на плечо. На секунду.
Я убрала чашки в раковину
Стояла у мойки, мыла. Лампа над плитой светила тёплым жёлтым. Кирилл вернулся в комнату. Дима остался с матерью на кухне.
Я слышала, как Тамара тихо сказала:
– Сын, я её одиннадцать лет в этом доме принимала. Всех её обид принимала. А сегодня она ушла, и я наконец-то у себя.
– Мам, ты у себя была всегда.
– Сейчас по-настоящему.
Перед сном
Я зашла к Соне. Она читала «Маленького принца» во второй раз. Сидела с ногами на одеяле.
– Мам. У бабушки всё нормально?
– Нормально, Сонь. Сегодня нормально.
– Тётя её обидела?
– Тётя думала, что у бабушки есть что взять. А бабушка сказала, что нет.
Соня кивнула. Серьёзно. Десять лет.
– Мам. А ты у бабушки есть.
Я посмотрела на дочь.
– В каком смысле, Сонь?
– Бабушка может на тебя положиться. Это значит, ты у неё есть. Это много.
Я наклонилась, поцеловала её в висок. Сонь пахнет шампунем и тетрадями.
– Сонь, спи.
– Сплю.
Дарственная лежит у меня в шкафу
В той же папке, где письмо Зины. Я не открываю её каждый день. Но знаю — лежит.
Раиса не звонила. И, я думаю, не позвонит. Тамара тоже ей звонить не будет. Может, через год она напишет ей открытку на Новый год. А может, и нет.
Дима в пятницу вечером спросил, не жалею ли я, что втянулась.
– Нет, Дим. Я не втянулась. Я была рядом. Это разное.
Он кивнул. Понял.