Глава 29
Утро в изоляторе началось, как всегда, с капельницы. Медсестра в маске и перчатках вошла бесшумно, поправила иглу в вене, проверила пузырек с раствором и так же бесшумно вышла. Оля даже не повернула головы. Она лежала на спине, глядя в потолок, и считала капли. Это занятие стало для нее почти медитацией — единственным способом не сойти с ума в этих четырех стенах, где время застыло, как студень.
Тик. Так. Тик. Так.
Она научилась различать оттенки тишины. Утренняя тишина была серой и вязкой, дневная — белесой и гулкой, вечерняя — синей и глубокой. Сейчас была утренняя, и в ней тонули все звуки: далекий гул больничного коридора, скрип каталки за дверью, чей-то приглушенный кашель.
Вопрос «кто» провел с ней всю ночь. Он сидел на соседней койке, пустой и застеленной, и смотрел на нее темными провалами глазниц. Она пыталась уснуть, но он не давал — перебирал имена, шептал даты, рисовал в темноте лица. К утру она была измотана до предела.
Врач пришла в девять. Та же сухая, деловитая женщина с очками на цепочке — Волкова. Ее белый халат был накрахмален до хруста, а на лице застыло выражение профессионального спокойствия, за которым Оля уже научилась угадывать плохие новости. Она села на стул у кровати и положила папку на колени.
— Ольга Сергеевна, как вы себя чувствуете?
— Как в тюрьме, — тихо ответила Оля.
Волкова пропустила реплику мимо ушей.
— Анализы показывают положительную динамику, — сказала она, листая бумаги. — Инфекция реагирует на антибиотики. Общая картина улучшается. Но нам нужно обсудить еще один аспект вашего заболевания. Этический и, если хотите, юридический.
Оля повернула голову и впервые за все утро посмотрела врачу в глаза.
— Какой аспект?
Волкова сняла очки, протерла их краем халата и снова надела. Этот жест показался Оле зловещим.
— Инфекция, которую мы у вас обнаружили, относится к категории заболеваний, передающихся половым путем, — начала она. — Это значит, что вы, скорее всего, получили ее от кого-то из половых партнеров. Но это также значит, что вы могли передать ее дальше. Любому, с кем у вас был незащищенный контакт после того, как вы сами оказались инфицированы.
— Что? — Оля приподнялась на локтях. Ее бледное лицо побледнело еще больше.
— Я понимаю, это неприятно слышать, — Волкова говорила ровно, но в ее глазах мелькнуло что-то похожее на сочувствие. — Но вы должны осознать всю серьезность ситуации. Мы не знаем точно, когда произошло заражение. Инкубационный период у этой инфекции — от двух недель до нескольких месяцев. Если вы в этот период имели нескольких партнеров, вы могли, сами того не зная, стать звеном в цепочке передачи. Вы понимаете, о чем я?
Оля понимала. И от этого понимания внутри все оборвалось.
Она не просто жертва. Она — переносчик. Не просто получила. Она, возможно, передала.
Иван. Лев. Глеб. Не один из них — а она сама. Не только они — а она.
— Но я не знаю, — прошептала она. — Я не знаю, кто...
— Вот именно, — Волкова кивнула. — Вы не знаете. И не знаете, кому вы могли передать. Если вы не помните точно, когда начались контакты, если у вас было несколько партнеров в последние месяцы, каждый из них — под риском.
Оля упала обратно на подушку. Глаза ее расширились и наполнились ужасом.
Перед мысленным взором понеслись обрывки воспоминаний. Театр. Каморка Ивана. Его грубые руки, его «я чистый, я же не мальчик». Она тогда даже не задумалась. А если это он ее заразил? Или она его? Когда началось? В какой момент?
Гримерка Льва. Его пьяные, жадные поцелуи. Его «не смей мне не верить». Он был ветреным, он был распущенным, но если он был здоров — а зараза пришла от нее? Если она передала ему? Если его нынешнее состояние, его пьянство, его срыв — это результат болезни, которую она ему подарила?
Квартира Глеба. Широкая кровать, свечи за окном, его янтарные глаза, полные нежности. «Я жил один много лет, — говорил он. — Никого не подпускал». А если он был чист? Абсолютно чист? А она принесла ему эту грязь — из чужой постели, из чужой безответственности? Если ее взрослый, надежный, любимый баритон теперь тоже болен — и болен из-за нее?
— Боже мой, — выдохнула она, закрывая лицо руками. — Боже мой, я могла...
— Мы не знаем наверняка, — прервала ее Волкова. — Это всего лишь вероятность. Но вероятность высокая, учитывая характер инфекции и ее распространенность. Именно поэтому я обязана вам сказать: когда вы выйдете отсюда, вы должны будете уведомить всех своих половых партнеров. Это ваша ответственность. Не только перед законом, но и перед ними.
— Уведомить? — Оля горько усмехнулась. — Как? Позвонить и сказать: «Привет, я тут лежу в изоляторе с венерической инфекцией, и, возможно, это ты меня наградил, а возможно, я тебя. Проверься на досуге»?
— Примерно так, — холодно ответила Волкова. — Только более деликатно.
Она поднялась и взяла папку.
— Антибиотики продолжаем, — сказала она уже деловым тоном. — Через неделю повторим анализы. И, Ольга Сергеевна, подумайте над тем, что я сказала. Это важно.
Когда дверь за ней закрылась, Оля осталась одна. Снова одна — с капельницей, с тишиной, с часами на стене. Но теперь к привычному вопросу «кто» добавился новый, еще более страшный: «Кому?»
Она перебирала их имена, но теперь по-другому. Не как обвинитель, а как подсудимая. Иван. Если он был здоров, а она его заразила — он принесет это домой. Жене. Которая пекла пирожки с капустой. Которая ничего не знала. Лев. Если он был чист до нее, а теперь болен — его карьера, его голос, его жизнь могут рухнуть. Глеб. Если он, единственный, кто не предавал ее, — если он пострадает из-за нее...
Она зажмурилась. Картинки вставали перед глазами: вот жена Ивана открывает дверь врачу, вот Лев лежит в такой же палате и не может петь, вот Глеб стоит у окна и смотрит на нее с немым упреком.
Она не знала, что хуже: быть жертвой или быть причиной.
Раньше она боялась только за себя. Теперь этот страх умножился на три. На четыре, если считать Сергея, но с ним она не спала — значит, ему ничего не грозит. Хотя… кто знает? Могла ли она передать инфекцию бытовым путем? Через полотенце? Через постель? Волкова ничего об этом не сказала.
Она вспомнила, как Сергей однажды взял ее кружку и допил холодный чай. Как он спал на диване, укрывшись пледом, под которым до этого лежала она. Как они жили в одной квартире, не замечая друг друга, но деля воздух, деля посуду, деля пространство.
А если она и его заразила? Не через секс, а просто — через жизнь?
Она почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Она стала токсичной. Она — яд. Все, к чему она прикасалась, все, кого она любила, — все они теперь под угрозой. И она не знает, кто первым запустил эту цепочку, но она знает точно: она — одно из звеньев.
Она села на кровати и обхватила голову руками. Пепельно-русые волосы, давно не мытые, сбились в колтуны. Худая шея, острые ключицы, бледная кожа с голубоватыми прожилками вен. Тело, которое ей казалось красивым и желанным, теперь казалось ей заразным. Она смотрела на свои руки — тонкие пальцы с обломанными ногтями, — и думала, сколько боли они могли причинить, даже не прикасаясь.
Она пыталась вспомнить, была ли осторожна. С Иваном — нет. С самого начала нет. «Я чистый», — сказал он, и она поверила. С Львом — несколько раз он был настолько пьян, что она сама забывала обо всем. С Глебом — он был внимателен, он всегда заботился о ней, но был ли он осторожен? Она не помнила. Она вообще многого не помнила из тех дней — они слились в один бесконечный вихрь страсти и музыки.
А теперь этот вихрь обернулся против нее. И против них.
Тишина в палате стала невыносимой. Оля встала, подошла к окну. За решеткой был виден кусок серого неба и голая ветка дерева. Она прижалась лбом к холодному стеклу и закрыла глаза. Ей казалось, что внутри нее что-то разлагается — не только тело, но и душа. Она чувствовала себя прокаженной. Отверженной.
И она заслужила это.
Эта мысль пришла неожиданно и обожгла своей ясностью. Заслужила. За свою ложь. За свою гордыню. За то, что считала себя умнее всех — умнее мужа, умнее любовников, умнее судьбы. За то, что играла людьми, как шахматными фигурами, и думала, что это сойдет ей с рук. Не сошло.
Она открыла глаза и посмотрела на свое отражение в мутном стекле. Бледное, изможденное лицо. Огромные медовые глаза, в которых больше не было ни вызова, ни страсти — только страх и стыд. Большой, мягкий рот, искривленный в горькой усмешке. Это была она — Оля из глубинки, кассирша, жена водителя автобуса, любовница механика, муза тенора, женщина баритона. И теперь — звено в цепи.
Она не знала, как будет смотреть им в глаза. Она не знала, хватит ли у нее смелости позвонить каждому и сказать правду. Она не знала, сможет ли вообще когда-нибудь выйти за пределы этой палаты и не чувствовать на себе брезгливых взглядов.
Но она знала одно: сегодняшний разговор с врачом изменил все. Она больше не просто жертва обстоятельств. Она — соучастница. И этот груз ей нести одной.
Капли в капельнице все так же мерно срывались в трубку. Тик. Так. Тик. Так. Время шло, а ответов не прибавлялось. Только вопросы множились, как вирусы в крови.
Подписывайтесь на дзен-канал Реальная любовь и не забудьте поставить лайк))
А также приглашаю вас в мой Канал МАХ
Рекомендую