Глава 27
Утро в больнице начиналось рано и бесцеремонно. В шесть — градусники, в семь — капельницы, в восемь — обход. Оля лежала на койке у окна и смотрела, как за стеклом занимается серый, пыльный рассвет. Город за больничным забором просыпался неспешно, и его далекий, приглушенный гул казался музыкой из другой жизни. Из той, где она еще вчера принимала аплодисменты в Белом зале и строила планы на Милан.
Сейчас Милан отодвинулся куда-то за горизонт. Единственной реальностью стала эта зеленая палата, пропахшая хлоркой и казенной гречкой.
Она почти не спала. Всю ночь в голове крутились обрывки мыслей, и среди них — одна, навязчивая, как комариный писк: «Это что-то серьезное. Я чувствую. Это что-то серьезное».
В десять утра за ней пришли.
Двое санитаров в голубых халатах, медсестра с зажатым носом и врач — та самая, сухая и деловитая, с очками на цепочке. Она вошла в палату быстрым шагом, держа перед собой папку как щит. Лицо у нее было напряженное и брезгливое. Соседки Оли — пожилая женщина с гипсом и две тихие тетки — притихли, настороженно глядя на процессию.
— Ольга Сергеевна, — врач остановилась в шаге от ее кровати, и дистанция эта была красноречивее всяких слов. — Мы переводим вас в другое отделение.
— Почему? — Оля села, натягивая одеяло до подбородка. Ее тонкие пальцы с голубоватыми прожилками судорожно сжали край простыни.
— Пришли результаты анализов, — врач говорила тихо и сухо, глядя не в глаза, а куда-то поверх ее плеча. — У вас обнаружена венерическая инфекция. Хроническая форма. Болезнь запущена и, судя по косвенным признакам, находится в вашем организме уже не первый месяц.
Палата качнулась. Оля смотрела на врача, и ее медовые глаза расширялись, наполняясь ужасом, недоверием, стыдом. Воздух вдруг стал вязким, как кисель. Она открыла рот, но не смогла произнести ни звука.
— Вас переводят в отделение для инфицированных пациентов, — продолжала врач, не дожидаясь реакции. — Это заразное отделение закрытого типа. Посещения запрещены. Контакты с внешним миром — только через передачу вещей. Лечение сложное и длительное. Вероятнее всего, вам придется провести здесь несколько недель или даже месяцев.
— Но... но я… — Оля наконец обрела голос. — Откуда? Как?
— Пути передачи вам, я думаю, известны, — врач поджала губы, и в этом жесте было больше осуждения, чем в любых словах. — Сейчас это не главное. Главное — начать терапию немедленно. Инфекция уже затронула несколько систем организма, вот почему вы упали в обморок. Иммунитет подорван. Собирайте вещи.
Она вышла, оставив Олю одну. Соседки молчали, но их молчание было громче крика. Старуха с гипсом поджала губы и отвернулась к стенке. Одна из теток что-то зашептала другой. Оля чувствовала спиной их взгляды — липкие, оценивающие, брезгливые. Она, не глядя ни на кого, сгребла в охапку халат, тапки, зубную щетку и пошла за санитарами.
Коридоры. Лестницы. Запах хлорки, от которого слезятся глаза. Все как в тумане, как в дурном сне. Отделение для инфицированных находилось в дальнем крыле, за массивной серой дверью с кодовым замком, который открывала только медсестра. Олю провели в палату — крошечную, на двух человек, но вторая койка пустовала. Окно с решеткой. Обшарпанные стены, выкрашенные тускло-желтой масляной краской. Запах — смесь лекарств и старой извести.
Когда дверь за санитарами закрылась и в замке щелкнул ключ, Оля опустилась на кровать и замерла.
Она больше не плакала. Слезы кончились там, в старой палате, под брезгливым взглядом врача. Теперь внутри была гулкая, звенящая пустота.
Инфекция. Венерическая. Запущенная.
Кто?
Она достала телефон. Руки дрожали так, что кнопки прыгали перед глазами. Она открыла переписку. Глеб. Лев. Иван. И снова — Глеб. И снова — Лев.
Сергей? Нет. Они не спали вместе целую вечность. Последний раз — еще до всего, до дачи, до театра, до оперных страстей. С тех пор она не подпускала его к себе. Это не он.
Она стала перебирать в уме. Иван. Рабочий сцены. Его грубые руки, его каморка за кулисами, его страсть, животная и очищающая. Сколько раз они были вместе? Десятки. Он был верен жене, говорил он. Но он говорил. Кто знает, с кем он был до нее? С какими женщинами?
Лев. Тенор с божественным голосом и дьявольской жаждой. Он пил беспробудно, а в пьяном состоянии, она знала, он становился неразборчив. Сколько раз он сам ей хвастался: «До тебя у меня были десятки. Сотни. Я — артист, Оля, это моя жизнь». Она тогда смеялась. Ей было все равно. А теперь?..
Глеб. Баритон. Спокойный, надежный, зрелый. Он говорил, что жил один много лет. Что после развода никого не подпускал близко. Что она — первая, кого он полюбил. Но так ли это? Или он был так же нечистоплотен, как и все?
Она сжала виски ладонями и зажмурилась.
Кто-то из них. Или двое. Или все трое. Она не знала. И даже если спросит — кто признается? Кто скажет правду?
Она вдруг вспомнила, как смеялась над предостережениями из женских журналов, которые пролистывала в очереди на кассе. «Предохраняйтесь». «Проверяйте партнера». «Инфекции часто протекают бессимптомно». Она думала, что это не про нее. Она была выше этого. Она была королевой Оперного. Она была музой. Она была любимой женщиной талантливых, красивых, успешных мужчин.
А теперь она лежит в палате-изоляторе, и любой из них мог оказаться…
Она не закончила мысль.
В дверь постучали — не та, входная, с кодовым замком, а внутренняя, ведущая в палату. Оля вздрогнула.
— Войдите, — глухо произнесла она.
Дверь приоткрылась. На пороге стояла медсестра в перчатках и маске. В руках она держала небольшой бумажный пакет.
— Вам передали, — сказала она, кладя пакет на тумбочку. — От родственников. И еще — ваш телефон нужно выключить и сдать. Правила отделения.
— Что?
— Телефон. Здесь нельзя иметь связь с внешним миром. Только через письма. После обработки. Таков регламент. Сдайте, пожалуйста.
Оля посмотрела на мобильник, который все еще сжимала в руке. Там, внутри, были десятки сообщений — от Глеба, от Сергея, от Зины с работы. Там были фотографии, музыка, голоса. Там была ее прежняя жизнь.
— Сдайте, — повторила медсестра.
Оля молча выключила телефон и положила его на край тумбочки. Медсестра сгребла его, сунула в пластиковый пакет и вышла.
Тишина обрушилась с новой силой. Оля осталась одна — в камере два на три, с зарешеченным окном и дверью, открывающейся только снаружи. Она села на кровать, обхватила колени руками и уставилась в стену.
Кто.
Кто из них.
Кто предал ее так подло — не словом, не действием, а телом. Кто, любя ее, целуя ее, занимаясь с ней любовью, уже носил в себе эту заразу. Кто, сам того, возможно, не зная, передал ей болезнь, которая теперь отрезала ее от всего мира.
Иван? Лев? Глеб?
Она перебирала их лица — одно за другим. Грубое, с якорем на плече. Прекрасное, порочное, с темными глазами. Мужественное, спокойное, с тонким шрамом над бровью. Каждый из них был ей дорог по-своему. Каждый из них был частью ее восхождения. И один из них — или все сразу — теперь стали ее проклятием.
Она вспомнила, как Лев однажды, напившись, шептал ей что-то о своих «итальянских каникулах» и о том, что «в Милане нравы свободные». Она не придала значения. Она вспомнила, как Иван, смеясь, рассказывал о молодости, о морских походах (он служил на флоте) и о том, как моряки «гуляют в портах». Она тогда лишь улыбнулась. Она вспомнила Глеба — его долгие гастроли, его откровения о бывшей жене, которая, по его словам, «была не слишком верной». Может быть, она его и наградила?
Кто.
Слезы наконец прорвались. Она плакала молча, уткнувшись в подушку, пахнущую чужим порошком и больничной тоской. Плакала о себе — о той, которая думала, что обманула всех, а оказалась обманута сама. Плакала о своей глупости и своей гордыне. Плакала о Милане, который теперь не состоится. О сцене, на которую она больше не поднимется даже как зритель. О любовниках, которые теперь, узнав о диагнозе, могут отвернуться от нее — или, что хуже, обвинить ее саму.
Плакала и не знала — кому мстить. Потому что враг был невидим, расплывчат, многолик. Он прятался в крови. Он спал внутри.
Вечером она развернула пакет, что передала медсестра. Внутри лежали сухие яблочные дольки, горстка грецких орехов и короткая записка, написанная знакомым, чуть дрожащим почерком:
«Оля, мне сказали, что ты в больнице. Я не знаю, в каком отделении, не знаю, пустят ли меня. Но я здесь. Я на скамейке в больничном дворе. Если тебе что-то нужно — просто передай через сестру. Я никуда не уйду. Твой Н.А.»
Она скомкала записку и зарылась лицом в подушку. Николай Алексеевич. Единственный, кто ни разу не прикоснулся к ней без любви. Единственный, кто не мог быть причиной ее беды. Но теперь он был далеко — за серой дверью, за кодовым замком, за пределами досягаемости. И она не могла его впустить.
Никого не пустят. Таков регламент.
Она осталась одна.
Вопрос «кто» повис в воздухе, как незакрытый гештальт, как ария без финала. И ответа на него у нее пока не было.
Подписывайтесь на дзен-канал Реальная любовь и не забудьте поставить лайк))
А также приглашаю вас в мой Канал МАХ
Рекомендую