Глава 3. Анна
У меня было несколько возвращений, погружений как водолаза в море , в прошлые жизни. Я смотрела теми глазами, носила ту кожу, жила в другом теле, дышала тем воздухом — каждый раз возвращалась с тяжестью воспоминаний со слезами на глазах . Я ложила руку на грудь и проговаривала, то что я не осуждаю, я принимаю и прощаю .
Но самый сильный опыт — самый страшный и самый светлый — вот этот.
Я вижу себя маленьким мальчиком.
Мне года четыре, может, чуть больше. Я стою у гроба и прижимаюсь к матери. Гроб огромный, массивный, из тёмного дуба, отполированного до маслянистого блеска. Пахнет тяжёлым деревом и цветами — слишком много цветов, их сладкий запах смешивается с чем-то неподвижным, с черным цветом ткани, одежды. Я не понимаю, кто там лежит. Но знаю, что это важно. Что все вокруг плачут особенным плачем — командным, ритуальным, когда слёзы тоже часть порядка. Я смотрю на мундир, на ордена, на лицо — спокойное, строгое, и какое то чужое. Мой детский ум не дает мне понимания того что там мой отец. Меня колотит мелкая дрожь, и я не знаю, чего боюсь. Самих похорон? Слез матери? Чужих людей которые по очереди подходили к ней, брали ее руку и что то говорили шопотом? Тишины? Того, что мать гладит меня по голове дрожащей рукой, и её ладонь пахнет старыми духами и страхом?
Потом время рвётся.
Я уже не мальчик. Я смотрю в зеркало — огромное, в тяжёлой раме, на тёмных обоях, которые к вечеру кажутся чёрными. В зеркале — красивый мужчина. Мне нравится то, что я вижу. Правильные черты. Высокий лоб. Светлые, почти белые волосы, зачёсанные гладко. Глаза — усталые, но красивые. Форма сидит безупречно: немецкий китель, ремни, серебро, награды. Я поворачиваю голову так и этак. Я нравлюсь себе. Я одержим этим отражением, этой формой, этим обещанием власти.
Господи, как же я себе нравилюсь.
А потом была война, я не видела боев и не проживала эти моменты в этом сеансе регрессии, но чувствовала запах : земли, пота, крови и пороха - так наверное и пахнет война.
Перед моим взглядом куда то во внутрь я вижу другое.
Я стою над женщиной. Она лежит на земле, на боку, раскинув руки — как птица, которой перебили крылья. Расстреляна. Ещё тёплая. В руке у меня трость — изящная, дорогая. Я этой тростью поворачиваю её лицо к себе. Аккуратно, как вещь. Волосы упали на лицо — я откидываю их тростью, не руками. Брезгливо.
Любопытно.
Она красивая. Мёртвая. Молодая. Совсем девчонка — может, лет восемнадцать, может, двадцать.
Я рассматриваю её лицо без жалости. С чем-то, что мне тогда казалось правом. С холодным любопытством ценителя красоты.
А теперь, когда я это заново проживаю, меня выворачивает наизнанку.
Потом была пыль.
Дорога. Длинная дорога. Июль или август — солнце стоит в зените, воздух дрожит, и пыль серая, по дороге идет толпа военнопленных ,и среди этих сотен я нахожу того себя пыль меловая, она лезет в нос, в глаза, в лёгкие. Я иду. Но уже не как офицер. Я — один из толпы. Колонна пленных. Немецкие солдаты. Разбитые, грязные, без ремней, без формы — одни обрывки. Люди, которые перестали быть теми кем они были год , два назад, для своих и для чужих. Я иду, смотрю вперёд остекленевшими глазами. У меня нет имени. Есть только пыль и жажда, и самое важное у меня нет стыда, которого я никогда не чувствовала, в том теле.
Чувство придёт позже — через десятилетия, через перерождение, в другом теле, в другой жизни, где я лежу на диване с закрытыми глазами под клетчатым пледом.
Я был сыт. Я был красив. Я был одет в самую красивую форму, которую когда-либо шили для убийц.
А потом — яма.
Я не знаю, ранен ли я. Может, прикладом добили. Может, просто конвоиры решили не возиться. Тела падают сверху — тяжело, с глухим стуком. Кто-то рядом хрипит, а потом замолкает навсегда. Земля сыплется на лицо, на мундир, на ордена, которые уже ничего не стоят. Я лежу в мокрой глине, и у меня во рту — земля. Я чувствую её вкус. Мел, гниль, железо и привкус крови.
И я боюсь.
Не смерти — я уже почти согласился на неё. Боюсь замкнутого пространства. Боюсь, что земля всё падает и падает, а я не могу пошевелиться. Сверху всё сыплется и сыплется, воздух кончается, и небо
уходит куда-то навсегда.
Там, в той яме, я пролил свою кровь. Не чужую — свою. Впервые.
И этого оказалось достаточно, чтобы оборвать ту жизнь.
Но не достаточно, чтобы освободить душу.
Я знаю, сколько прошло времени после той ямы. не год , не десять лет. Сорок лет Душа блуждала в темноте — не наказанная, нет, просто не готовая к свету.
И вот во время сеанса — темнота начала редеть.
Сначала просто чуть светлее. Потом — серый сумрак. А потом — как дверь распахнулась.
Свет.
Яркий, живой, режущий глаза. Птицы — я услышала их раньше, чем увидела. Они пели так чисто, так звонко, что у меня, что-то сжалось и разжалось одновременно в груди. Ветер. Трава. Солнце.
Я парю над кладбищем.
На том, где покой, наконец, стал настоящим. Старое, ухоженное место. Ряды белых надгробий — строгих, аккуратных. Латинские буквы. Немецкие имена.
Я скользила между камнями, не касаясь земли. Искала. Не знала что — но искала. Память вела, как нить. Сквозь ту пыльную дорогу, сквозь расстрелянных женщин, сквозь яму с землёй во рту — туда, где было тепло. Где пахло старыми духами и страхом. Но страхом не моим — материнским.
Я нахожу.
Белый камень. Чистый, выщербленный временем по краям, но имя на нём читалось ясно — будто кто-то специально его сохранил для меня. Буква за буквой.
ANNA
Я замерла.
И тогда — не умом, не памятью, а чем-то глубже, чем любая из моих жизней, — я поняла.
Это моя мать, вернее мать того немецкого офицера.
Та, что гладила меня того по голове у дубового гроба. Та, чья рука дрожала, пока маленький мальчик жался к её юбке. Та, которая ждала сына с войны. Которая, наверное, каждый вечер смотрела на дорогу. Которая умерла, так и не узнав, где его кости. Не дождалась.
Я заплакала, душа моя знала и помнила и это было больнее любых слёз. Я нашла её. Через столько лет. Через чужую кровь, которую он пролил там. Через свою кровь, которую я пролила здесь.
«Прости меня, мама. За все. За то, что не вернулся. За то, что оставил тебя ждать.»
Я не знаю, услышала ли она. Но белый камень светился на солнце. И птицы пели. И трава была зелёной — не пыльной, не серой, не меловой.
Анна. Моя душа помнила это имя , пробившееся сквозь тьму.
И когда в этой жизни, жизни женщины у меня родилась дочь, я назвала её Анной. Не думая . Не выбирая. Акушерка спросила как я назову дочку. Я просто открыла рот — Анна.
Теперь я знаю зачем.
Каждый раз, когда я зову свою дочку, я зову ту, первую. Тихо, на другом языке, на другом берегу времени. Я говорю ей: я здесь. Я жива. Я вышла из ямы. Я больше не тот офицер. Я женщина. Я мать. Я другая. Я ничего не повторила. Я пролила свою кровь, чтобы понимать цену чужой. Я сполна наверное расплатилась за те грехи в той жизни, в этой.
Я дышу.
Сеанс окончен, я открываю свои заплаканные глаза и встаю с дивана откинув плед .И шепчу старое как жизнь обращение к Богу: "Спаси Господи и прости душу мою грешную"