Юлия, 47.
Вечером вытаскивала бельё из машинки, а телефон лежал на крышке и дрожал по мокрому пластику. Лена прислала голосовое. На три минуты уверенно.
Я прижала простыню к животу, ткнула.
— Юль, ты хоть живая там? Я в субботу свечки задувала, от тебя даже смайла нет.
Я перекинула простыню через дверь. С неё капнуло на носок.
— Лена, с днём рождения, — сказала я в пустую ванную. — Красиво. Вовремя. Молодец.
Голосовое шло дальше.
— Я не за поздравлением. Я не понимаю, зачем обещать и пропадать. Ты же сама в январе говорила: приеду, сходим, посидим.
Я остановила. Полоска на экране уже длинная, а у меня терпение короткое. Кот Клиент тёрся о корзину с бельём и смотрел так, будто сейчас тоже откроет обращение.
Через минуту Лена позвонила.
Я взяла. У меня это уже рефлекс. Если звонят, палец сам идёт туда.
— Ну наконец-то.
Я натянула наволочку на сушилку.
— Ты с порога или как?
— Я с простого. Почему не сказала, что не приедешь?
— А уже надо было?
— Юль, мне не пятнадцать. Я стол бронировала.
Я подвинула сушилку коленом. Она заскрипела на весь коридор.
— На сколько человек-то, интересно.
— Не ёрничай.
— Я и не разгонялась.
В трубке стало тихо. Потом Лена сказала уже ровнее:
— Ты даже не в Москве сейчас. Ты у себя. Можно было написать два слова.
Я открыла окно в комнате. С путей дуло железом, как всегда.
— Можно было.
— Так почему не написала?
Я держала в руке мокрый носок и смотрела на прищепки. Хотела сказать: потому что у тебя «стол бронировала», «свечки задувала», «забежали после бара», а у меня в тот день мать с Юго-Западного звонила три раза, потом Вероника писала, что у Артёма опять зарплату держат, а я сидела в блузке поверх треников и слушала, как супервайзер Олеся в Teams пишет: «голос стал суше». Но это всё длинно. Длиннее меня.
— Забыла, — сказала я.
— Врёшь.
Я повесила носок.
— Работа была.
— У тебя работа всегда.
— У меня да.
— А я у тебя когда?
Я взяла с подоконника зарядку, смотала шнур на ладонь. Просто чтобы руки занять.
— Лен, не начинай.
— Это ты не начинай. Ты каждый раз выходишь на связь, когда тебе удобно. Остальное — тишина.
— У нас тишина тоже услуга.
— Вот. Опять.
Я села на край дивана. Зарядка впилась в палец.
— Что вот?
— Ты всё в шутку. Даже сейчас.
— Это не шутка. Это сборка. Если без неё, я развалюсь прямо в трубку.
Она выдохнула. Я прямо услышала, как она там отвела телефон и обратно поднесла.
— Я не зову тебя в Москву жить.
— Спасибо и на этом.
— Я зову тебя приехать один раз. Не обещать. Приехать.
— На выходные, как нормальные люди?
— Да.
— Лен, я в субботу стираю и сплю.
— Юль, ты не стираешь круглосуточно.
Я посмотрела на сушилку. На ней висела моя рабочая блузка, ещё сырая на воротнике.
— Спорно.
— Скажи честно.
— Что?
— Что тебе со мной тяжело. Не некогда. Не дорого. Не поезд. Со мной.
Я шнур распустила и снова намотала. Он уже узлом пошёл.
— Не с тобой.
— А с чем?
Вот тут я и замолчала. На кухне чайник щёлкнул сам, давно без меня. Клиент пошёл туда, будто он у нас старший по бытовым вопросам.
— С тем, — сказала я, — что у тебя голос длинный.
— Это ещё что значит?
— Это значит, ты можешь три минуты рассказывать про свой вторник. И он у тебя есть. Целый. А у меня всё кусками. Мать, линия, дочь, платежи. Я к вечеру людей уже слышать не хочу. Даже своих.
Лена не перебила. Это было хуже всего.
— Так и сказала бы.
— Я сказала.
— Нет. Ты отбилась.
Я встала, пошла на кухню, выключила чайник. В кружке от утреннего кофе круг на дне засох.
— Хорошо. Тогда ещё честнее. Я не люблю слушать, как тебе легко.
— Мне не легко.
— Но у тебя звучит легко.
Она помолчала.
— А у тебя всё звучит так, будто тебя заранее достали.
— Так и есть.
— Я это знаю. Но я не колл-центр, Юль.
Я пальцем стёрла крошку со стола.
— Вот именно. А разговариваете вы все одинаково.
— Кто все?
— Кому от меня что-то надо.
После этого она молчала долго. Потом сказала коротко:
— Красиво.
— Работаю с речью.
— Вижу.
И отключилась.
Я телефон не трогала минут десять. Развесила бельё, закрыла окно, нашла второй носок. Потом экран загорелся. Вероника.
Не звонок. Сообщение.
«Мам, не пугайся, если что, мне завтра надо оплатить связь, а карта в минусе. Сможешь кинуть? Я верну после смены».
Следом ещё одно.
«Только не с утра, а до девяти. Интернет отрубят».
Ну да. Сервисное окно.
Ночью я Лене не ответила. Поставила телефон на зарядку у кровати, а сама ещё минут пять распутывала этот белый шнур. Никак.
Утром Вероника написала в восемь ноль две.
— Мам, ты спишь?
Я уже стояла у лифта с мусорным пакетом.
— Нет.
— Мне 640 надо.
— На что связь такая золотая?
— Мам, не начинай.
Я даже усмехнулась. Родная кровь, что сказать.
— Скидывай номер.
— Я пришлю фото квитанции.
И прислала. Без сердечек, без «прости». Всё по делу. Как я люблю, да.
Пока лифт ехал, пришло ещё от Лены.
— Ты хотя бы подумай, что я не враг.
Я открыла сообщение, прочитала и ничего не напечатала. Потом зашла в приложение банка, оплатила Веронике эти шестьсот сорок. Посмотрела на остаток. Закрыла.
Лифт так и не приехал. Я пошла пешком.
Внизу, у подъезда, села на холодную лавку и только тогда ответила дочери:
— Оплатила.
Она тут же:
— Спасибо, мам. Выручила.
Я подержала телефон в руке. Потом открыла чат с Леной, нажала не «ответить», а на колокольчик.
Без звука.