– Ты в своём уме, Нин? – Тамара поставила чашку так резко, что чай плеснул на клеёнку. – Ты что, серьёзно?
Я молча вытерла лужицу полотенцем. А что тут было отвечать?
Маркиз сидел на подоконнике. Рыжий, пушистый, с одним надорванным ухом. Смотрел во двор на голубей и делал вид, что нас с Тамарой в этом мире вообще не существует.
– Нин, ему же шестьдесят два. Квартира своя. Пенсия нормальная. Не пьёт. Не гуляет. Ты где такого в нашем возрасте найдёшь ещё?
– Да я и не ищу, Том.
– Вот я и говорю. Он сам нашёлся. А ты из-за кота...
– Из-за кота.
Тамара всплеснула руками. У неё это всегда получалось театрально, как у школьной учительницы, которая объясняет в третий раз про «жи-ши».
– Нина! Кот! Это животное, понимаешь? А Валентин Петрович – человек! Живой, с паспортом, с дачей в Зеленоградской!
Я налила ей ещё чаю. За окном моросил ноябрь. Серый, бесцветный, как старая тюль, которую давно пора выбросить, а жалко.
– Знаешь, Том, – сказала я, – когда я была молодая, мне казалось, что выбор всегда между кем-то и кем-то. Даша или Катя. Работа в школе или в техникуме. Юра или Витя, помнишь Витю-то?
– Помню, он тебя ещё на танцах в «Юбилейном» ждал.
– А оказалось, выбор всегда между собой и всеми остальными.
Тамара замолчала. Маркиз спрыгнул с подоконника и пошёл ко мне, задрав хвост трубой. Как будто понял, что о нём только что сказали что-то хорошее.
Присел у моих ног. И посмотрел на Тамару тем взглядом, которым в коммуналках смотрят на соседа, который слишком долго занимает ванную.
***
С Петей мы прожили тридцать четыре года. Он умер в январе, тихо, во сне, как будто решил не беспокоить. Приехала «скорая», потом участковый пришёл, потом соседка Зоя – куда же без Зои.
Потом был год, который я почти не помню. Дочь Лена приезжала из Новосибирска, привезла внучку, ходили в театр, куда-то ещё. Я улыбалась в нужных местах. Благодарила. Кивала. А внутри было такое ровное, серое поле, на котором ничего не росло.
Маркиза я нашла на второе лето.
Вышла с мусорным ведром во двор, а у контейнера сидит этот рыжий ужас. Маленький, с разорванным ухом, с гноящимся глазом. Сидит и смотрит. Не мяукает, не просит. Просто смотрит, как смотрел бы человек, которому уже всё равно.
– Ну и чего ты сидишь? – спросила я.
Он моргнул. Одним глазом. Тем, который ещё открывался.
Я его не хотела брать. Честное слово. Аллергии у меня нет, но и особой любви к животным не было. Петя всегда говорил: «Ниночка, заведём собаку, а?» А я всё отмахивалась: «Ещё чего. За детьми набегалась, теперь за хвостатым бегать?»
И вот стою я у мусорки. Держу пустое ведро. Смотрю на этого рыжего. А он на меня.
– Пойдём, – сказала я. – Только чур, без глупостей.
Он и пошёл. За мной. По ступенькам. На четвёртый этаж. Как будто всю жизнь ждал именно меня у этого контейнера.
В ветклинике молоденькая девочка в халате сказала мне:
– Ему года три. Или четыре. И он кастрирован, представляете? Видимо уже был чей-то. А потом или потерялся, или выбросили.
– Выбросили, – вздохнула я.
– Почему вы так думаете?
– Потому что потерявшийся ищет. А этот сидел и ждал.
Глаз мы вылечили. Ухо осталось как есть, красивое, рваное, боевое. Имя пришло само. Он важно ходил по квартире, трогал лапой каждый угол, садился посреди ковра и обозревал. Ну чистый Маркиз.
И тогда серое поле внутри меня начало зарастать. Не быстро. Сначала пробилась одна травинка – когда он первый раз влез ко мне на колени и заурчал. Потом ещё. Потом ещё.
Через полгода там уже был целый луг. С ромашками.
***
Валентина Петровича я встретила в поликлинике.
Банально. Всё у нас в этом возрасте начинается либо в поликлинике, либо на даче у подруги, либо в очереди за картошкой. Романтики никакой.
Я сидела на втором этаже, ждала терапевта. Читала брошюрку про давление. А он подошёл и спросил:
– Извините, у вас случайно нет ручки? Карточку надо заполнить, а забыл.
Я подняла глаза. Высокий. Седой, аккуратно подстриженный. Пиджак, рубашка в мелкую клетку. И глаза – светло-серые, внимательные. Не бегающие.
Ручку я дала. Он заполнил карточку, вернул.
– Спасибо вам. Меня Валентин Петрович зовут.
– Нина Сергеевна.
– Очень приятно.
И всё. Он ушёл к своему кабинету, я к своему.
А через неделю мы столкнулись в «Пятёрочке». У прилавка с колбасой.
– Нина Сергеевна! – обрадовался он так, будто мы сто лет знакомы. – А я вас узнал. Вы не подскажете, вот эта «Докторская» из «Мираторга» ничего?
– Ничего, – сказала я. – Только детская дешевле, а по составу та же.
– Вот спасибо. Я в этом не разбираюсь. Жена всегда покупала.
Слово «всегда» он сказал тем особым тоном, который я уже научилась узнавать. Таким тоном говорят вдовцы. Не горьким, не слезливым. Просто тихим.
– А мой муж... – начала я.
– Я понимаю, – сказал он.
И правда понял. Сразу, без объяснений.
Мы вышли из магазина вместе. Он нёс мой пакет. Довёл до подъезда. Попрощался и ушёл. Я поднималась по лестнице и думала: странное чувство. Не бабочки в животе, какие в пятьдесят восемь бабочки. Но что-то тёплое. Как будто кто-то подул в окно, а в комнате стало теплее, хотя с чего бы.
Через три дня он позвонил. Номер телефона я, видимо, сама ему дала. Не помню когда. Может, когда он нёс пакет, я и сказала, на всякий случай.
Позвал в театр. На «Юнону и Авось».
Я пошла.
Зоя, разумеется, всё поняла раньше меня.
Зоя у нас в подъезде не просто соседка. Зоя – это такой внутренний Первый канал. С прогнозом погоды, криминальной хроникой и отделом знакомств.
Встретила меня на лестнице, когда я возвращалась из театра.
– Ниночка, а это кто ж тебя довёл-то до подъезда? – ласково так спросила, будто про внука.
– Знакомый, Зой.
– Знакомы-ы-ый, – протянула она. – Знакомые, они, Ниночка, в такси не платят. А этот, я видела, расплатился. И букет. Нехилый букет, между прочим. Рублей на полторы точно.
– Ты цены уже знаешь?
– А как же. Я всё знаю.
И прищурилась. У Зои глаза становятся узкими, как у кота, когда она в чём-то подозревает.
– Ты смотри, подруга. В нашем возрасте вдовцы бывают двух сортов. Одни квартиру ищут, другие обслугу. А третьих не бывает.
– Есть третьи, – сказала я. – Просто тебе не попадались.
– Ну-ну, – сказала Зоя.
Зоя «просто» никогда ничего не говорила. У неё каждое «ну-ну» было с подвохом, как у кассирши с неправильной сдачей.
Я тогда от неё отмахнулась.
***
Полгода всё было хорошо.
Валентин был из тех мужчин, которых сейчас уже мало. Он открывал передо мной дверь. Он выходил из машины, чтобы обойти и открыть мою. Он дарил цветы. Не по праздникам, а просто так.
Один раз принёс букет белых хризантем и сказал:
– Вы на них похожи.
– На хризантемы? – засмеялась я.
– На белое.
Я тогда не поняла, но мне стало приятно.
У него была трёхкомнатная на Вавилова. Чистая, пустоватая. Жена умерла четыре года назад, от рака. Сын жил в Канаде, звонил раз в месяц. На полках стояли книги, много, в основном по истории. Он раньше работал на «Прогрессе», инженером. Сейчас на пенсии, но подрабатывал консультантом.
Мы гуляли. Ходили в Третьяковку. Ездили на его «Киа» за город, в Архангельское. Он варил кофе в турке и говорил, что женщина должна отдыхать. Звонил каждое утро и спрашивал, как я спала.
Тамара пищала от восторга.
– Нин, держись за него. Это же мечта, а не мужик.
Лена тоже одобрила:
– Мам, я рада за тебя. Ты заслужила.
А Зоя щурилась.
Маркиза Валентин видел один раз. У меня дома. Зашёл как-то на чай, я его позвала после театра. Поздоровался вежливо, издалека. Кот посмотрел на него и ушёл под диван. Сидел там весь вечер, не вылезал.
– Что это он у вас такой нелюдимый? – улыбнулся Валентин.
– Он не нелюдимый. Он разборчивый.
– А-а.
И больше мы про Маркиза не говорили. Я тогда ещё подумала: странно, обычно кот ко всем идёт знакомиться. Хотя бы из-под дивана поглядеть.
Потом поняла, что не странно. Коты всё знают раньше нас.
***
В конце октября Валентин пригласил меня к себе. Сказал, хочет поговорить о серьёзном.
Я пришла в сером платье, том самом, что дочь мне подарила на пятидесятилетие.
Валентин встретил меня в рубашке и галстуке. Накрыл стол. Оливье. Селёдка под шубой. Запечённая курица. Бутылка «Киндзмараули».
– Нина, – сказал он, когда мы поели, – я долго думал. И вот что хочу сказать.
Он отложил салфетку. Взял мою руку. Рука у него была сухая, тёплая, с аккуратно подстриженными ногтями.
– Я понимаю, что в нашем возрасте поздно говорить про всякие там страсти. Но я привязался к вам. Очень. И мне кажется, вы ко мне тоже.
Я кивнула. А что ещё было делать.
– Давайте жить вместе, Нина. Зачем нам две пустые квартиры, два одиноких вечера. Вы переезжайте сюда. Или я к вам, если хотите. Или купим одну, а обе продадим, сыну поможем. Как скажете.
Я чуть не заплакала. Как будто мне снова семнадцать, и я стою у «Юбилейного», а Витя идёт ко мне через весь двор.
– Валентин...
– Подождите. Не отвечайте сразу.
Он улыбнулся. И вот тут сказал то самое.
– Только есть один момент. Ерундовый. Но надо обсудить.
– Какой?
– Кот ваш. Маркиз. Его же надо куда-то пристроить.
Я застыла с рюмкой в руке.
– В смысле... пристроить?
– Ну, Ниночка. Ну сами посудите. У меня на шерсть реакция, – он потёр нос. – Да и не люблю я их. Не моё это. Запах, лоток, шерсть по всей квартире.
Он говорил это ровно, по-доброму, как объясняют ребёнку, что мороженое в ноябре нельзя.
– Давайте я помогу. У меня на работе был один парень, у него жена пристраивает животных. Найдём добрые руки.
Я поставила рюмку на стол. Очень аккуратно. Она слегка звякнула о тарелку.
– Валентин. А если я вам скажу, что он мне... он мне как близкий.
– Нина, ну что вы. Это же кот. Вы сами говорили, вы пять лет назад его с помойки взяли. Отдайте в хорошие руки, и всё. Ему даже лучше будет, в семью с детьми.
Я молчала. А он, бедный, видно, испугался моего молчания и быстро добавил:
– Ниночка, вы не подумайте. Я не ставлю условий. Я просто... я ведь тоже должен как-то. Ну не могу я. Поймите.
Я встала.
– Мне, пожалуй, домой надо, Валентин.
Он расстроился. Проводил до такси. Целовал руку в подъезде. Говорил: «Подумайте, пожалуйста».
***
Маркиз встретил меня у двери. Он всегда садится в коридоре и ждёт, даже если я выхожу за хлебом на пятнадцать минут.
Я села на пуфик, не разуваясь. И он подошёл и ткнулся лбом мне в колено. Так он делает, когда чует: что-то не то.
– Маркиз, – сказала я, – меня замуж зовут.
Он моргнул. Одним глазом. Тем, который когда-то не открывался.
– Только тебя, понимаешь, в добрые руки.
Он не ответил, конечно. Лёг мне на ноги и стал урчать. Громко, как трактор.
Я сидела в прихожей, в пальто, и думала.
Думала о том, какая у Валентина красивая квартира. Какой он внимательный. Какой надёжный. О том, что мне пятьдесят восемь и вторых шансов на нормальную жизнь уже может и не быть.
Думала о том, что Лена обрадуется. Тамара будет хлопать в ладоши. Зоя будет завидовать. О том, что мы будем вместе ездить в Архангельское и, может быть, когда-нибудь в Черногорию.
А потом посмотрела на Маркиза и подумала: ты же его с помойки взяла.
Ночью я не спала. Ворочалась, вставала, пила воду. Маркиз спал на подушке рядом, носом в мои волосы.
В три часа ночи я зажгла лампу и посмотрела на него. На рваное ухо. На боевой шрам над глазом. На рыжую морду, которая столько раз за эти пять лет тыкалась мне в ладонь, когда я плакала.
И вот этого живого, тёплого, рыжего я должна была отдать чужим людям. Ради мужчины, который звонит по утрам и водит в Третьяковку.
Ради чего, на самом деле?
Я лежала и перебирала: ради общих вечеров. Ради того, чтобы не быть одной. Ради того, чтобы было чьё плечо. Ради того, чтобы на юбилее Тамары не сидеть в углу в одиночестве.
А потом вдруг поняла: я же не одна.
Уже пять лет не одна.
Просто почему-то договорились все, что кот – это ещё не компания. Что если рядом животное, а не человек, то ты по-прежнему «одинокая бедная Нина». Что пока ты не выйдешь замуж или не найдёшь мужика, ты как бы в минусе.
А по каким, собственно, правилам?
Утром я позвонила Лене.
– Мам, ты чего так рано? Что-то случилось?
– Лен, я тебе хочу сказать. Я не буду с Валентином.
– Почему?!
– Потому что он хочет, чтобы я кота отдала.
– Мам... ну кот же. Это же просто кот.
Я глубоко вдохнула. И сказала то, что поняла ночью.
– Леночка. Когда папа умер, ты жила своей жизнью, это правильно, я не в упрёк. Но рядом со мной пять лет был он. Он меня вытащил. Если я его отдам, я себя отдам тоже. Ту меня, которую он собрал по кусочкам обратно.
На том конце стало тихо.
– Мам, – сказала Лена. – Прости, я не подумала.
– Ничего, доча. Ты молодая.
– Мам, а ты... ты справишься?
– Я уже пять лет справляюсь, Лен.
Потом я положила трубку. И села на кухне. Маркиз запрыгнул мне на колени и стал смотреть в окно.
Знаешь, что самое странное? Мне стало легко. Вот прям физически, в груди, как будто форточку открыли.
С Валентином мы встретились в субботу. В том же кафе, где он в первый раз читал мне стихи из «Юноны и Авось».
Он пришёл с цветами. Белые хризантемы. Опять на меня похожие.
– Нина, я очень переживал, – сказал он. – Может, я не так выразился. Я не хотел ультиматумов. Давайте что-нибудь придумаем. Может, антигистаминные. Может, мне привыкнуть можно.
Я посмотрела на него. На его хорошее, искреннее, немного виноватое лицо.
И поняла, что он правда хороший человек. Честное слово. Не сволочь, не манипулятор. Просто мы разные.
– Валентин Петрович, – сказала я. – Вы очень достойный мужчина. И я вам очень благодарна. За эти полгода, правда, спасибо.
– Нина...
– Подождите. Я хочу договорить.
Он замолчал.
– Понимаете, дело ведь не в Маркизе. То есть и в нём тоже, но не только. Просто вы за полгода ни разу не спросили, чего хочу я. Вы всё хорошо придумали. Вы меня водили, возили, дарили. Вы всё решили заранее, как нам будет. И я так удобно в это встроилась, что чуть не забыла себя.
– Я правда вас обижал? – растерянно спросил он.
– Нет. Вы не обижали. Вы предлагали. Но условием.
Он опустил глаза. Хороший всё-таки человек.
– А если без условия?
– Валентин. Вам нужна женщина, которая будет сидеть рядом с вами вечером в чистой квартире, без шерсти и без лотка. Вам нужна Ниночка без кота. А я уже другая Нина. Я с котом. И, я поняла, что не хочу ничего в жизни менять.
Он покивал. Выпил кофе. Попросил счёт.
Мы попрощались на улице. Он сказал:
– Я всё равно буду звонить.
– Не надо, – сказала я мягко. – Найдёте вы свою Ниночку.
И он ушёл. Высокий, седой, в пиджаке. По мокрому ноябрьскому тротуару.
А я пошла домой.
***
– И что, – Тамара отпила чаю, – вот так взяла и отказалась?
– Взяла и отказалась.
– Нин, ты дура. Прости меня, но ты дура.
– Том, я знаю. Но я счастливая дура.
Она посмотрела на меня внимательно. Как будто впервые за последние полгода.
– А ведь правда. У тебя глаза счастливые.
Маркиз к тому моменту уже перебрался к ней на колени. Он вообще всех гостей проверяет, кто свой, кто чужой. Тамару он давно принял.
– Ну что, разбойник, – сказала она ему. – Не отдали тебя, а?
Он заурчал и прикрыл один глаз. Тот самый.
– Слушай, Нин, – вдруг сказала Тамара. – А помнишь, в восемьдесят седьмом у тебя был этот, Гриша с четвёртого курса?
– Ну?
– Ты от него тоже ушла.
– Я и забыла.
– А я помню. Ты тогда сказала: «Он хороший, но мне с ним тесно». И я думала: вот ведь ненормальная, такой парень. А сейчас смотрю, и думаю, нет, ты всегда знала. Ты всегда выбирала, где дышится.
Я ничего ей не ответила. Только налила ещё чаю. И посмотрела в окно.
***
Мне не всегда легко.
Бывают вечера, когда я сижу одна на кухне и думаю: а вдруг зря? А вдруг это был мой последний шанс? Может, правда надо было попробовать антигистаминные. Может, Маркиз привык бы к новой квартире. Может, Валентин оттаял бы.
Но потом Маркиз подходит и ложится мне на ноги. И я вспоминаю ту зиму, когда Петя умер. И серое поле внутри.
И понимаю: нет, не зря.
Потому что выбор был не между мужчиной и котом. Выбор был между собой и удобной картинкой.
У всех, наверное, такое было. Когда что-то со стороны выглядит идеально: родня одобряет, подруги завидуют, сам «жених» хорош. А внутри тихо, но настойчиво скребёт: не моё. Не моё, и всё.
Я этот скреб слышала полгода. И делала вид, что его нет.
А потом он сказал про кота. И всё сошлось.
Валентин, кстати, женился. Через год.
Зоя мне с торжеством донесла, куда же без Зои. Какая-то Галина Ивановна, учительница на пенсии, тоже вдова. «Приличная женщина, – сказала Зоя. – Аккуратная. Без животных». Я порадовалась за него. Честно. Без тени, без горечи. Нашёл свою, и хорошо. Он правда достойный.
А я живу. Работаю. Читаю по вечерам. Езжу к Лене в Новосибирск, когда получается. Летом копаюсь в саду у Тамары на даче.
И каждое утро меня будит рыжая морда. Тычется мокрым носом в щёку и говорит на своём: «Вставай, хозяйка. Утро. Жизнь идёт».
И я встаю.
Я раньше думала, что «выбрать себя» – это такая модная фраза из журналов, для тридцатилетних. Для тех, кто с йогой и смузи.
А оказалось, это и для нас. У кого уже седина, морщины и очки на цепочке. Оказалось, выбор себя – штука без возраста.
И иногда это выглядит именно так - рыжий кот на подоконнике. С одним рваным ухом. Который смотрит во двор на голубей и делает вид, что ничего важного в эту минуту не происходит.