Катя помнит тот ужин во всех деталях.
Картошка с котлетами, тарелка с синей каёмкой, папа на угловом месте — там, где всегда сидел. Телевизор в соседней комнате бормочет про пробки на Садовом кольце. Мама передаёт солонку. Обычный вторник в феврале.
Катя только что достала из рюкзака грамоту. Диплом городского конкурса рисунка, первое место, взрослая номинация. Ей тогда было семнадцать.
Папа взял бумагу. Посмотрел. Перевернул — будто искал что-то на обороте. Положил рядом с тарелкой.
━─━─━─━─━─━─━─━━─━─━─━─━─━─━─━━─━─━─━─━─━─━
— Художники не зарабатывают, — сказал он. — Это надо понимать.
Катя промолчала.
Мама потянулась за хлебом. Телевизор сообщил прогноз погоды на завтра.
Папа взял вилку и продолжил есть. Разговор был закончен.
Но Катя взяла вилку и продолжила есть. Грамота лежала рядом с папиной тарелкой.
Той ночью она лежала в темноте и смотрела в потолок. Грамота стояла у стены, прислонённая к тумбочке. В слабом свете из-под двери было видно, как блестит золотая печать.
Не обидно — странно. Папа не злой. Папа никогда не злой. Он просто говорит вещи, в которые верит. Прожил всю жизнь с убеждением, что зарабатывают юристы, инженеры, строители. Что остальное — это хобби. И переубеждать его словами — это как объяснять цвет человеку, который не видел красного.
Катя взяла грамоту, убрала в ящик стола и легла спать.
Рисовать она начала в третьем классе. Мама записала её в изостудию при районном Доме культуры — просто потому что после школы не с кем было оставить. Педагог, Тамара Сергеевна — тихая женщина с серебряными серьгами в форме капель — поставила Катю за мольберт и сказала: «Нарисуй, что видишь за окном».
━─━─━─━─━─━─━─━━─━─━─━─━─━─━─━━─━─━─━─━─━─━
За окном был серый ноябрьский двор. Тополи, качели, мусорный бак у забора.
Катя нарисовала.
— Хорошо, — сказала Тамара Сергеевна. И не добавила ничего.
Но Катя пришла на следующее занятие сама. И через неделю. И через год.
К пятому классу — районные конкурсы. К седьмому — городские. Альбомы заполнялись быстро: гуашь, акварель, тушь, цветные карандаши. Рисунки вешали на холодильник магнитом, потом снимали, когда следующий уже ждал своей очереди.
Папа работал прорабом, приходил поздно, ел и смотрел телевизор. Мама вела бухгалтерию в поликлинике. Рисование было просто частью жизни Кати — как уроки, как прогулки с Олей, как кружок английского.
Никто не говорил, что это серьёзно. Но и что несерьёзно — тоже не говорили.
До одиннадцатого класса.
В начале девятого мама зашла к ней в комнату и присела на край кровати. Катя рисовала — листья тополя за окном, тушью.
— Ты думала о том, куда поступать? — спросила мама.
— В институт искусств, — сказала Катя. Не отрываясь от рисунка.
Мама помолчала.
— Папа, наверное, будет против.
— Знаю, — сказала Катя.
— Ты объяснишь ему?
— Мам, я порисую, ладно?
━─━─━─━─━─━─━─━━─━─━─━─━─━─━─━━─━─━─━─━─━─━
Мама встала и ушла. Никто к этому разговору не возвращался. До одиннадцатого.
В одиннадцатом начались ужины с паузами.
Раньше за столом разговаривали про всё подряд — соседей, погоду, новости. Теперь папа иногда поднимал глаза от тарелки и говорил что-нибудь про «правильную специальность». Без скандала. Ровно, как факт.
— Лена с третьего этажа поступила на юридический, — сказал он в октябре.
— Хорошо для Лены, — сказала Катя.
— У юристов зарплата нормальная.
— Бывает.
— Катя. Я понимаю — рисование, конкурсы. Но это же не профессия.
— Есть иллюстраторы. Есть дизайнеры. Есть арт-директора.
— Это единицы.
— Ну и что.
Пауза.
— Иди на экономику. Математику всё равно сдаёшь.
— Я не хочу на экономику.
— Никто не хочет. Все хотят на актёров. А потом работают менеджерами.
━─━─━─━─━─━─━─━━─━─━─━─━─━─━─━━─━─━─━─━─━─━
Катя промолчала.
А в голове уже крутилась одна мысль, которую она никому не говорила: не важно, что он думает. Важно — что я сделаю.
В феврале она принесла тот диплом. Первое место, взрослая номинация. Папа посмотрел. Перевернул. Положил рядом с тарелкой.
— Художники не зарабатывают. Это надо понимать.
Катя ела картошку и смотрела в тарелку.
Она не поспорила. Не заплакала. Не ушла из-за стола. Просто продолжила ужинать.
А потом легла спать и решила: подам документы сама. Никому не скажу. Просто подам — и посмотрим.
В марте нашла подготовительные курсы при институте искусств. Рисунок, живопись, композиция. Три раза в неделю, по вечерам. Три тысячи рублей в месяц.
У неё было накоплено девять — с прошлого лета, когда раздавала листовки у метро. На три месяца.
Папе она сказала, что ходит к репетитору по истории. История входила в список ЕГЭ — подозрений не вызвало. Мама, кажется, что-то поняла. Но не спросила.
Подруге Оле — сказала всё. Они стояли в школьном дворе после уроков, Оля грызла яблоко.
━─━─━─━─━─━─━─━━─━─━─━─━─━─━─━━─━─━─━─━─━─━
— Я подаю в институт искусств, — сказала Катя. — Папа не знает.
— Скажешь когда?
— Когда поступлю.
— А если не поступишь?
— Буду пробовать снова. Но поступлю.
— Уверена?
— В том, что поступлю — нет. В том, что буду пробовать — да.
Оля подумала.
— Логично, — сказала она. — Помочь чем-нибудь?
— Нет. Спасибо.
━─━─━─━─━─━─━─━━─━─━─━─━─━─━─━━─━─━─━─━─━─━
Она не объясняла, почему важно сделать это в тайне. Оля понимала без слов. Если папа узнает заранее — скажет «нет» своим ровным, спокойным голосом. И Катя знала: именно этого она не выдержит. Начнёт доказывать, злиться, плакать — и отступит. Поэтому — тихо. Сначала сделать, потом говорить.
На курсах преподавал Виктор Александрович — художник лет пятидесяти, сухопарый, с привычкой ходить между мольбертами и говорить почти под нос.
— Вы рисуете, как вас научили, — сказал он на первом занятии, обходя ряды. — Я буду учить вас рисовать, как вы думаете. Это разные вещи.
Катя не сразу поняла. Поняла в мае, когда он остановился у её мольберта.
— Вот здесь вы остановились, — сказал он, не поднимая голоса. — Испугались, что рука уйдёт не туда. Решили подумать. А надо было — дальше.
— Дальше — неточно выйдет.
— Ничего, — сказал он. — Точно — потом. Сначала — живо.
С тех пор она старалась не останавливаться.
━─━─━─━─━─━─━─━━─━─━─━─━─━─━─━━─━─━─━─━─━─━
Домой Катя возвращалась поздно. Мама оставляла ужин под крышкой. Иногда спрашивала коротко: «Как репетитор?» — «Нормально», — отвечала Катя. Папа к тому времени уже смотрел телевизор.
Так прошла весна.
Вступительные начались в первых числах июля.
За неделю до них Катя почти не спала. Не от страха — от того, что рисовала по ночам. Натюрморт с кувшином стоял на письменном столе, лампа сбоку. Набросок за наброском. Один, второй, третий.
— Ты опять не ложилась? — спросила мама в половину седьмого утра.
— Не ложилась.
— Катя. — Мама включила чайник. Долгая пауза. — Ты когда папе скажешь?
— После результатов.
— Он обидится.
— Знаю.
— Ладно, — сказала мама. Повернулась к окну. — Думаешь — поступишь?
— Не знаю. Но не отступлю.
━─━─━─━─━─━─━─━━─━─━─━─━─━─━─━━─━─━─━─━─━─━
Мама кивнула и ничего не ответила.
В первый день Катя приехала на метро, одна. Институт стоял в старом квартале — краснокирпичное здание, в холле пахло скипидаром и акрилом. Абитуриенты сидели на скамейках с папками и этюдниками. Кто-то нервно листал альбом, кто-то стоял у окна и смотрел в телефон.
Катя нашла свою аудиторию — большой светлый зал, высокие окна, ряды мольбертов. Натюрморт в центре: кувшин, серая ткань, яблоко.
Почти как дома.
Она сделала первый набросок. Потом второй. Потом заметила, что напряжение ушло — и просто рисовала.
После первого дня в коридоре к ней подошла девушка с маленькой чашкой кофе из автомата — тёмные волосы, большие серьги.
— Как ты? — спросила та.
— Нормально. А ты?
— Не знаю. — Девушка смотрела в чашку. — Мама говорит, что это несерьёзно. Папа думает, что я на экономику поступаю.
Катя помолчала секунду.
— Меня Катя зовут.
— Лера.
━─━─━─━─━─━─━─━━─━─━─━─━─━─━─━━─━─━─━─━─━─━
Они простояли у окна минут двадцать, почти не разговаривая. Просто рядом. И этого хватало.
Результаты вывесили через десять дней.
Катя открыла список в шесть утра. В квартире все спали. Нашла свою фамилию. Прочитала. Ещё раз.
Прошла.
Пошла на кухню, включила чайник и долго смотрела, как загорается красная лампочка. За окном было раннее летнее утро. По двору шёл сосед с собакой — та тянула поводок к кусту у забора.
Потом взяла телефон и позвонила Оле.
— Прошла, — сказала Катя.
— Я знала, — сказала Оля. — Сегодня скажешь папе?
— Сегодня.
— Хочешь, приеду — для поддержки?
— Нет. Это я сама.
━─━─━─━─━─━─━─━━─━─━─━─━─━─━─━━─━─━─━─━─━─━
Папа был во дворе — суббота, возился с машиной. Катя вышла около полудня. Присела на бордюр рядом.
— Пап.
— М? — Он не поднял голову от капота.
— Я поступила в институт искусств. На факультет иллюстрации. Вступительные были две недели назад.
Папа выпрямился. Посмотрел на неё.
Тишина.
Катя смотрела мимо него — на тополь у въезда, который каждое лето роняет пух.
— Ты подала документы, не спросив меня, — сказал он наконец.
— Да.
— Это нечестно.
— Наверное.
Пауза.
— И что теперь? Ты пойдёшь туда?
— Пойду.
━─━─━─━─━─━─━─━━─━─━─━─━─━─━─━━─━─━─━─━─━─━
Папа опустил руку на капот. В пальцах — серая промасленная тряпка. Катя эту тряпку помнила с детства — он никогда не менял, только стирал.
— Я не понимаю, как ты будешь жить.
— Я тоже пока не знаю, — сказала Катя. — Но хочу попробовать.
Он смотрел на неё долго. Потом на машину. Потом снова на неё.
— Ты упрямая, — сказал папа.
— Это от тебя.
Он не улыбнулся. Но что-то в лице чуть-чуть изменилось.
— Иди, мама обед приготовила.
И вернулся к капоту.
Первый год в институте был тяжёлым — не так, как она ожидала.
Рисовать получалось. Объёмы большие, задания непростые, преподаватели строгие, но к этому она была готова. Это можно было вынести.
Трудно было другое.
Трудно было звонить папе.
━─━─━─━─━─━─━─━━─━─━─━─━─━─━─━━─━─━─━─━─━─━
Он не кричал и ничего не запрещал. Просто каждый раз в телефоне звучало его ровное «ну как», она говорила «нормально», он говорил «ну и хорошо» — и разговор сворачивался. Институт словно не существовал в этих звонках. Он не спрашивал, что рисует, кто преподаёт, что за курсовой проект. Ничего.
Мама спрашивала. Осторожно, коротко. «Нравится?» — «Да». «Устаёшь?» — «Нормально устаю».
Как-то раз попросила показать работы. Катя привезла папку — акварельные этюды, наброски, первый проект по иллюстрации к детской сказке. Мама листала медленно. Задержалась на портрете пожилой женщины.
— Это кто?
— Приходящая модель. Валентина Фёдоровна. Она каждый вторник к нам приходит.
— Похоже на фотографию, — сказала мама тихо. — Я не ожидала.
Катя не знала, что на это ответить. Взяла папку обратно.
Папа на кухне смотрел телевизор. Когда Катя уходила — помахал рукой, не поворачиваясь.
К середине первого курса деньги стали кончаться.
━─━─━─━─━─━─━─━━─━─━─━─━─━─━─━━─━─━─━─━─━─━
Стипендия небольшая. Родители помогали — немного, молча. Но Катя не хотела просить. Особенно у папы. Просить у папы деньги на художественный институт было чем-то невозможным — она сама не могла объяснить почему, просто было.
В январе второго семестра она устроилась в кофейню неподалёку от общежития — два вечера в неделю, мыть чашки и иногда работать за кассой. Платили мало. Но платили.
Однажды вечером, после смены, она сидела в общежитии и смотрела в блокнот, где записывала расходы. Вышло плохо. Ноябрь был провальным — сломался рюкзак, купила новый, потом заболела, потратила на лекарства.
И она подумала: а может, папа прав? Может, это только для богатых — вот так учиться и не знать, хватит ли до конца месяца?
Катя смотрела на эту запись минуты три. Катя записала её в блокнот — буквально: «может, папа прав» — и смотрела на эту запись минуты три. Потом зачеркнула. Написала рядом: «нет».
━─━─━─━─━─━─━─━━─━─━─━─━─━─━─━━─━─━─━─━─━─━
И пошла спать.
На втором курсе начались первые заказы.
Однокурсница Вика попросила сделать обложку для студенческого журнала. Гонорар смешной, тираж пятьдесят штук. Но Катя сделала. Журнал увидела девочка с другого факультета — попросила иллюстрации для детской книжки. Потом ещё кто-то попросил нарисовать персонажа для лендинга.
К концу второго курса у неё было несколько постоянных маленьких клиентов.
Однажды она подсчитала: за месяц вышло около восемнадцати тысяч рублей. Больше, чем на листовках три года назад. Она написала эту цифру в блокноте. Не папе, не маме. Просто — записала.
Папе не говорила. Не потому что скрывала — просто он не спрашивал.
Они не ссорились. Это было, может быть, хуже, чем если бы ссорились.
Каждые две недели Катя приезжала домой на выходные. Папа спрашивал про жизнь в общем, она отвечала в общем. Садились есть. Разговаривали про соседей, погоду, дядю Серёжу. Катя помогала маме с посудой. Папа смотрел телевизор. В воскресенье уезжала.
Как-то раз Оля спросила:
— Он хоть раз видел твои работы?
— Мама показывала, наверное.
— Ты сама ему не показывала?
— Нет.
— Почему?
Катя взяла карандаш. Покрутила. Положила.
— Не хочу снова слышать про заработок.
— А вдруг не скажет?
— Оль. Он просто не поймёт. Не потому что плохой. Просто — другой язык. Его не переведёшь.
Оля помолчала.
— Ладно, — сказала она.
━─━─━─━─━─━─━─━━─━─━─━─━─━─━─━━─━─━─━─━─━─━
А Катя и сама не вполне понимала, почему так избегала. Страх был не в том, что папа скажет «неправильно выбрала». Страх был в другом — что он будет смотреть и не увидит. Что она покажет ему лучшее своё, а он скажет «хорошо» — ровно, без интонации — и вернётся к телевизору.
Это было бы хуже любого спора.
На третьем курсе в институте прошла студенческая выставка.
Вывешивали работы за лучший год — отбирал художественный совет. У Кати взяли три. Одна из них — та самая акварель с двором в марте, которую она делала ещё в одиннадцатом классе, переработанная заново для учебного проекта. Тополи, снег, жёлтые окна.
На открытие пришли студенты, несколько преподавателей и родственники некоторых ребят. Катя позвала маму.
Мама пришла. Стояла перед тремя рисунками долго.
— Это вот — тот самый наш двор? — спросила наконец.
— Тот.
— Мне кажется, у нас там не так красиво.
— Я по памяти рисовала, — сказала Катя. — Память немного приукрашивает.
Мама смотрела ещё немного.
— Папе не позвонила?
— Нет.
— Он мог бы прийти.
— Мог бы, — согласилась Катя.
━─━─━─━─━─━─━─━━─━─━─━─━─━─━─━━─━─━─━─━─━─━
Больше к этому не возвращались. Пошли пить чай в буфете.
На четвёртом курсе позвонили из издательства «Читай».
Не самое крупное — среднее, но с хорошей репутацией в детской литературе. Конкурс на иллюстрации к переизданию советской сказки. Двенадцать рисунков. Катя отправила заявку с портфолио — особо не рассчитывала, думала, слишком маленькое портфолио.
Через три недели пришёл ответ: взяли.
Гонорар — сто пятьдесят тысяч рублей.
Катя сидела в съёмной комнате и смотрела на экран ноутбука. Перечитала письмо три раза. Потом четвёртый.
Позвонила маме.
— Ма. Меня взяли в издательство. Серьёзное. Сто пятьдесят тысяч.
Мама ахнула.
— Катя! Это же замечательно! Это же замечательно!
— Мам, ты так говоришь, что у меня уши закладывает.
— Скажи папе!
— Скажу.
Написала ему в тот же вечер — три строчки. Назвала издательство. Написала сумму.
Папа ответил через час.
«Молодец».
Два слова. Катя долго смотрела на экран. Потом убрала телефон и пошла варить чай.
Следующие три месяца она жила в этой сказке.
━─━─━─━─━─━─━─━━─━─━─━─━─━─━─━━─━─━─━─━─━─━
Вставала рано, садилась за стол. Делала эскизы, показывала редактору, переделывала. Одну иллюстрацию — лесную поляну с главной героиней — переделывала шесть раз: никак не получалось с освещением, свет был мёртвый. На седьмой раз получилось.
Редактор — женщина лет сорока, сдержанная и точная — написала после финального варианта: «Это именно то, что нужно. Спасибо».
Катя распечатала это сообщение. Повесила над столом.
В мае она защищала диплом.
Работа называлась «Цикл иллюстраций к современной городской прозе» — двадцать рисунков, бумага и акварель. Автобусные остановки, дворы, случайные люди. То, что она видела всю жизнь.
На защите один профессор долго смотрел на иллюстрацию — двое на платформе метро, не смотрят друг на друга.
— Почему они не смотрят? — спросил он.
— Уже сказали всё, что хотели, — ответила Катя. — Или ещё не нашли слов.
Профессор кивнул. Больше не спрашивал.
«Отлично».
Книга издательства «Читай» вышла за месяц до защиты.
На обложке: название, имя автора текста, мелким шрифтом — «Иллюстрации: Екатерина Смирнова».
Катя купила пять экземпляров. Один оставила себе. Один отдала Оле. Один отвезла Тамаре Сергеевне — та перелистала медленно, подняла глаза и сказала тихо: «Вот видишь». Один отдала маме.
Пятый лежал у неё в сумке две недели.
━─━─━─━─━─━─━─━━─━─━─━─━─━─━─━━─━─━─━─━─━─━
Потом она приехала домой в пятницу вечером. Папа сидел за столом — разложил рабочие бумаги, что-то считал. Катя поставила перед ним книгу. Молча.
Он поднял глаза. Посмотрел на обложку. Взял.
Открыл первую страницу. Девочка на лесной поляне, утренний свет между деревьями.
Листал медленно. Останавливался на каждой иллюстрации — по несколько секунд. Дошёл до конца. Закрыл.
— Это твоё, — сказал он. Не вопрос.
— Моё.
Папа посмотрел на обложку. На её фамилию мелким шрифтом в нижней части. Потом отложил книгу на край стола — туда, куда он всегда кладёт нужные вещи, которые никуда не убирает.
— Иди мой руки, ужинать будем, — сказал папа.
Катя пошла в ванную.
В зеркале у неё было такое лицо, что она сама на секунду остановилась и посмотрела.
Сейчас Кате двадцать шесть лет.
Она снимает квартиру в двух остановках от метро — небольшую, свою. Стол для рисования, мольберт, три полки с книгами. Работает иллюстратором, иногда берёт брендинговые проекты. Не богато, но хватает — и остаётся.
Папа звонит раз в неделю. Разговаривают про бытовое: как мама, как здоровье, что там у соседей. Про работу спрашивает редко: «Заказы есть?» — «Есть». — «Ну и хорошо».
Иногда, когда она приезжает, он берёт ту книгу и показывает гостям — соседям, дядям, кому придётся. Говорит без особой интонации: «Это дочка нарисовала».
Катя каждый раз это замечает.
Та книга до сих пор лежит на краю его стола.