Глава 7
Лаки проснулся от того, что кто-то стоял над ним. Он открыл глаза и увидел нависающую над собой фигуру лейтенанта Кузнецова, который смотрел на него сверху вниз с выражением лица, которое трудно было описать одним словом. Это была смесь удивления, усталости, лёгкого раздражения и чего-то ещё, похожего на смирение человека, который за последние несколько дней привык к тому, что реальность постоянно подбрасывает ему сюрпризы, один невероятнее другого. Лаки поднял голову, кепка Петрова, всё ещё державшаяся у него на голове, сползла на нос, и он виновато посмотрел на лейтенанта, прижимая уши к голове и стараясь не встречаться с ним взглядом. Кузнецов молчал, и в этом молчании было что-то более грозное, чем в любых словах. Лаки проследил за его взглядом и только теперь заметил то, чего не видел ночью, когда в темноте бродил по дому в поисках туалета. По всему полу гостиной, по коридору, по кухне тянулась дорожка из капель и маленьких лужиц мочи, которая начиналась где-то у двери в подвал и заканчивалась в ванной комнате, где он пытался воспользоваться унитазом. Но, как теперь понял Лаки, это была не просто дорожка из ванной. Отдельные капли и пятна обнаруживались и в других местах: у книжного шкафа, на ковре перед камином, у входной двери, у окна, куда он подходил в поисках выхода, на лестнице, ведущей на второй этаж, куда он тоже пытался забраться в поисках открытого окна. Он обоссал весь первый этаж особняка, пока бродил в темноте, пытаясь найти способ справить нужду и не желая будить уставших полицейских. Оказывается, он начал подтекать ещё в подвале, когда испугался громкого звука, и потом, в темноте, просто не заметил, что продолжает капать на пол при каждом шаге. Лужицы успели высохнуть, но оставили после себя характерные разводы на деревянном полу и мутные пятна на ковре, которые были отчётливо видны в сером утреннем свете. Лаки заскулил тихо и жалобно, и звук этот был полон такого искреннего раскаяния, что Кузнецов, который уже открыл было рот, чтобы что-то сказать, просто вздохнул и покачал головой.
Лаки, не дожидаясь, пока лейтенант начнёт его ругать, вскочил с ковра и, прихрамывая на ушибленную лапу и стараясь не наступать на собственные лужи, бросился к столу, на котором лежали бумаги и ручка, оставленные Кузнецовым вчера вечером. Он встал на задние лапы, опёрся передними о край стола, зубами стащил на пол листок бумаги, потом так же стащил ручку и, усевшись на полу, начал выводить лапой буквы. Это было мучительно медленно. Ручка выскальзывала из-под лапы, падала на пол, перекатывалась, оставляя чернильные следы на дереве, но Лаки упорно продолжал своё занятие, зажимая ручку между подушечкой лапы и когтями. Кузнецов наблюдал за ним, не вмешиваясь, и ждал. Наконец Лаки отодвинулся от листка, и лейтенант наклонился, чтобы прочитать написанное. Буквы были кривыми, пляшущими, некоторые наползали друг на друга, но разобрать их было можно, особенно если знать, что писал щенок, который научился грамоте только позавчера. На листке корявым почерком, напоминающим куриную лапу, было выведено три слова: «извините... подвал... чирнила...» Кузнецов прочитал это вслух, и Петров, который в этот момент вошёл в гостиную с кружкой чая, заглянул через плечо лейтенанта и присвистнул.
— Извините, подвал, чернила? Он что, опять в подвал лазил? Ночью? И что за чернила? Там что-то есть?
Кузнецов задумался, глядя на листок, потом на Лаки, который теперь нервно наматывал круги по комнате, прихрамывая и оставляя за собой новые следы, потому что он наступил в одну из луж и теперь разносил влагу по всему полу. Щенок явно хотел что-то показать, но не мог объяснить словами, и от этого его возбуждение только нарастало. Он то подбегал к двери в подвал, то возвращался к Кузнецову, то снова бежал к двери, и в его глазах читалось отчаяние. Наконец Лаки, поняв, что полицейские слишком медленно соображают, бросился в подвал сам. Он проскользнул в приоткрытую дверь и начал спускаться по лестнице, прихрамывая и скользя когтями по старым деревянным ступенькам. Кузнецов и Петров переглянулись и поспешили за ним.
В подвале было холодно и темно, только слабый свет из крошечного зарешечённого окна под потолком пробивался сквозь пыльное стекло и ложился бледными полосами на бетонный пол. Лаки уже был у стеллажа, того самого, где ночью он видел книгу с красным треугольником и глазом на обложке. Он встал на задние лапы, пытаясь дотянуться до полки, но она была слишком высоко. Тогда он начал действовать. Он подтащил зубами старый деревянный стул, который стоял в углу подвала, пододвинул его к стеллажу и, превозмогая боль в ушибленной лапе, забрался на сиденье. Со стула он перелез на нижнюю полку стеллажа, потом, балансируя и рискуя сорваться, подтянулся на верхнюю полку, где стояла та самая книга. Кузнецов и Петров, которые как раз спустились в подвал, увидели, как Лаки, стоя на шатающейся полке, тянется зубами к книге с красным треугольником на обложке. И в тот момент, когда он ухватил её за корешок и потянул на себя, с верхней полки сорвался какой-то предмет. Это был маленький диктофон в чёрном пластиковом корпусе, болтавшийся на петле из тонкого кожаного шнурка, который был привязан к полке. Диктофон полетел вниз, и петля, на которой он висел, зацепилась за ушибленный орган Лаки, обхватив его так, что диктофон повис прямо на причинном месте щенка. Лаки взвизгнул от неожиданности, но не выпустил книгу из зубов. Он спрыгнул со стеллажа вниз, приземлившись на задние лапы, и теперь стоял посреди подвала, держа в зубах книгу с красным треугольником, а с его органа свисал диктофон, раскачиваясь из стороны в сторону на кожаном шнурке. Лаки сделал несколько шагов на задних лапах, прихрамывая и покачиваясь, и предстал перед полицейскими в таком виде. Петров, который как раз подошёл ближе, выронил кружку из рук, и она разбилась о бетонный пол, а сам он застыл с открытым ртом, не в силах вымолвить ни слова. Кузнецов стоял рядом и просто молчал, и его лицо выражало такое глубокое изумление, какое бывает у человека, который за одну минуту увидел столько невероятного, что его мозг временно отказывается обрабатывать информацию. Лаки, всё ещё стоя на задних лапах и покачиваясь от усталости, издал громкий гавк, который эхом разнёсся по подвалу. Он гавкнул ещё раз, уже настойчивее, и мотнул головой, указывая на диктофон, висевший у него на органе. Смысл его послания был предельно ясен: снимите с меня эту штуку, это не вешалка, и вообще, посмотрите на то, что я нашёл.
Кузнецов и Петров, наконец выйдя из ступора, переглянулись, и каждый из них хлопнул себя ладонью по лицу, как будто пытаясь проснуться. Кузнецов осторожно подошёл к Лаки, присел на корточки и аккуратно снял петлю диктофона с его органа, стараясь не причинить щенку лишней боли. Лаки благодарно лизнул его руку и, наконец, опустился на четыре лапы, потому что стоять на задних он уже просто не мог. Книгу он положил на пол перед лейтенантом. Петров тем временем подобрал диктофон и повертел его в руках. На корпусе была выгравирована надпись, которая заставила обоих полицейских замереть: «Собственность К. Де Виль». Кузнецов взял книгу в руки, раскрыл её и увидел, что страницы исписаны от руки тем самым почерком, который он уже видел в документах Стервеллы Де Виль, когда изучал её дело в полицейской базе. Это были планы, заметки, списки, адреса. Стервелла, сидя в тюрьме в Лондоне, каким-то образом продолжала руководить своей сетью, и её указания записывались на этот диктофон, а книга с красным треугольником была её личным дневником, в котором она излагала свои планы по возвращению и мести. Лаки, всё ещё тяжело дыша, снова встал на задние лапы, прихрамывая и покачиваясь, и, привлекая внимание полицейских громким гавком, поднял переднюю лапу и указал ею в угол подвала, где под самым потолком виднелся маленький красный огонёк камеры видеонаблюдения. Камера была старой, но явно работающей, и её объектив смотрел прямо на стеллаж с книгами. Всё это время кто-то наблюдал за домом, и, возможно, наблюдал до сих пор.
Кузнецов и Петров, наконец, окончательно вышли из шока. Они быстро поднялись в гостиную, забрав с собой дневник, диктофон и Лаки, который теперь гордо хромал рядом с ними, хотя диктофон оставил на его органе красный след от петли. Полицейские сели на кухне за стол, поставили перед собой две кружки с чаем и некоторое время просто молчали, глядя друг на друга и пытаясь осмыслить произошедшее. Петров первым нарушил молчание.
— Товарищ лейтенант, я, конечно, многое видел за годы службы, но чтобы щенок сам нашёл подвал, сам нашёл дневник Стервеллы Де Виль, сам достал его с полки при помощи стула, сам попал в петлю диктофона своим причинным местом, сам простоял на задних лапах, пока мы не очнулись, и сам показал нам камеру наблюдения — такого не было ни в одном учебнике по криминалистике. Я не знаю, как мы будем докладывать это начальству. Нас же примут за сумасшедших. Вы представляете, что мы скажем? Что щенок-далматинец по кличке Лаки, который научился писать позавчера, раскрыл международную сеть похитителей собак, нашёл дневник Стервеллы Де Виль и чуть не лишился мужского достоинства ради улики? Нас отправят в психиатрическую экспертизу быстрее, чем мы успеем положить трубку.
Кузнецов отхлебнул чая и задумчиво посмотрел на Лаки, который лежал на ковре в гостиной и вылизывал ушибленный орган, на котором теперь красовался след от кожаной петли.
— Я думаю, Петров, нам придётся как-то это докладывать. Но сначала нужно разобраться с камерой, с дневником, с диктофоном и с тем, что этот дом, возможно, напичкан другими уликами. И ещё нам нужно подумать, что делать со щенками. Если в доме есть камера, значит, кто-то может знать, что они здесь. Оставлять их здесь больше нельзя. Нужно найти другое место, безопасное. И нужно вызвать криминалистов, пусть осмотрят дом, снимут отпечатки, проверят камеру, может, получится выяснить, кто за нами следит. Но перед этим нам нужно убрать последствия ночного путешествия Лаки, потому что если криминалисты увидят дорожку из мочи через весь дом, они тоже решат, что мы сошли с ума.
Петров вздохнул и отставил кружку.
— Я займусь уборкой, товарищ лейтенант. А вы пока послушайте диктофон, может, там есть что-то важное. И дневник пролистайте. А то, что мы не можем нормально доложить начальству, это да. Но может, нам просто не упоминать, что дневник нашёл щенок? Скажем, что мы сами спустились в подвал и нашли. А Лаки просто был рядом. Хотя, если честно, мне уже начинает казаться, что этот пёс умнее нас обоих вместе взятых.
Лаки, услышав своё имя, поднял голову и тявкнул, как будто соглашаясь, но тут же снова занялся своим делом, потому что орган всё ещё болел, а след от петли требовал вылизывания. Виззер, который проснулся от шума, подошёл к Лаки и начал обнюхивать его с удвоенным интересом, потому что запах чернил из подвала смешался с запахом мочи и ветеринарной мази, создавая совершенно невообразимый аромат. Виззер, разумеется, описался от волнения, и Петров, который только что взялся за швабру, обречённо вздохнул и начал уборку заново. Пэдди сидела на подоконнике и смотрела в окно, как всегда, сохраняя спокойствие, но в её глазах читалась тревога. Патч носился по гостиной, пересказывая всем, кто готов был слушать, что Лаки только что нашёл дневник самой Стервеллы Де Виль, и что он сам видел, как Лаки стоял на задних лапах с диктофоном на причинном месте, и что это было самое героическое зрелище в его жизни. Ролли пытался открыть холодильник, но был остановлен Петровым, который мягко, но настойчиво отодвинул его от дверцы и поставил перед ним миску с кормом. Кнопка сидела в углу на пледе и молча наблюдала за происходящим, и её глаза, как всегда, выражали глубокий аналитический интерес.
Когда полицейские ушли на кухню пить чай и обсуждать, как им теперь докладывать начальству и куда переселять девяносто девять далматинцев, Кнопка поднялась и подошла к Лаки, который наконец перестал вылизываться и лежал, устало вытянув лапы.
— Лаки, ты понимаешь, что ты сделал? Ты нашёл дневник Стервеллы Де Виль. Ты нашёл диктофон с её записями. Ты показал полицейским камеру, о которой никто не знал. Ты сделал за одну ночь больше, чем вся полиция за несколько дней. Но ты также обоссал весь дом, и теперь полицейским придётся это убирать, и им, наверное, очень стыдно за тебя. Как ты себя чувствуешь?
Лаки вздохнул и перевернулся на бок, чтобы не давить на ушибленный орган.
— Я чувствую себя усталым, Кнопка. Очень усталым. Я не хотел обоссать весь дом, я просто не заметил, что начал подтекать ещё в подвале, когда испугался того звука. А потом было темно, и я не видел, куда капает. Я не хотел будить полицейских, они и так устали, а Виззер их и так замучил. Но получилось только хуже. Зато я нашёл дневник и диктофон. Это поможет найти маму и папу, правда?
Кнопка села рядом с Лаки и обвила хвост вокруг лап.
— Это поможет, Лаки. Ты сделал очень важное дело. И не переживай из-за луж. Полицейские уже привыкли. Они хорошие люди, и они понимают, что ты не нарочно. А то, что ты не хотел их будить, это благородно. Но в следующий раз, когда тебе нужно будет в туалет, просто разбуди их. Они не рассердятся. Они скорее расстроятся, если ты будешь терпеть до последнего и потом обоссышь весь дом. Это же негигиенично.
Ролли, который доедал корм из миски, поднял голову и вставил своё замечание.
— А ещё это воняет. Извини, Лаки, но воняет знатно. Я, конечно, всё понимаю, ты герой, ты нашёл дневник, ты победил Стервеллу заочно, но запах стоит такой, что даже мне, собаке, хочется выйти на улицу и проветриться. Что уж говорить о людях.
Виззер, услышав, что речь зашла о запахе мочи, тут же описался снова, потому что его мочевой пузырь реагировал на любые разговоры о туалете, и Петров, который как раз проходил мимо со шваброй, остановился, посмотрел на свежую лужу, потом на Виззера, потом на швабру, и его лицо выразило такую глубокую усталость, что даже Кнопка, которая редко проявляла эмоции, тихо фыркнула от смеха. Лаки закрыл глаза и провалился в сон, потому что ночные приключения отняли у него последние силы, и теперь ему нужно было отдохнуть, чтобы быть готовым к следующему шагу, который, как он чувствовал, будет решающим в поисках его семьи.