История первая. Огоньку не найдется?
В сорок с небольшим я была вынуждена поехать в санаторий. Спина вела себя так, что требовался масштабный курс процедур. Да и нервы на фоне постоянной изматывающей боли пошаливали. Поэтому на семейном совете постановили отправить меня в лечебницу. Мама согласилась помочь с внуками, муж поклялся, что они справятся. И я отбыла на лечение в советский ещё санаторий "Красный партизан".
Папа, узнав, куда я еду, изумился. По его словам, давным-давно это место заброшенное стоит. Но я показала сайт -- всё работает. Папа недоверчиво пролистал фото. А потом чуть смущённо посоветовал быть аккуратней. Мол, и в советские времена нехорошей славой эта здравница пользовалась. Потому и закрыли её ещё до того, как СССР распался. Я заинтересовалась, но мама руками на папу замахала и велела не выдумывать. Папа, как всегда, под маминым напором сник. А я решила на месте выяснить, что не так. Потому что в сети ничего особенного не было: построили, работал, члены ЦК отдыхали. По техническим причинам закрылся. И снова открыли, модернизировали, обновили, стал как новенький. Никакой дурной славы.
Заселялась я поздно, около восьми вечера. Муж помог донести сумку с вещами до номера, хмыкнул, что бедненько, но чистенько. Поцеловал и уехал. А я, разложив вещи, пошла искать место для курения. В принципе, на огромной запущенной территории вряд ли кто-то поймал бы меня с сигаретой. Но мне не хотелось ничего нарушать. И в пяти минутах ходьбы нашлась лавочка с урной. Фонарь мигал, но тьма ещё не была полной, поэтому его свет особо не требовался.
Снова на перекур я вышла уже в полной темноте. Фонари горели только на площадке перед главным корпусом, а остальная территория тонула во мраке. Было как-то не по себе. Несмотря на десять часов вечера, на дорожках -- никого. Темно. Тишина. А из-за высоченных сосен ватными хлопьями выплывал туман.
Я поежилась и включила фонарик на телефоне. Добралась до лавочки. Садиться спиной к лесу было страшновато, поэтому осталась стоять. Не успела сделать пары затяжек, как сзади послышалось хриплое:
-- Огоньку не найдётся?..
Я резко обернулась, с трудом удержавшись от крика. Рядом стоял мужчина в плаще с капюшоном. Судя по осанке, немолодой. Лица видно не было, но в правой руке незнакомец держал сигарету без фильтра. Я протянула зажигалку. Мужчина закурил и спросил:
-- Новенькая? Сегодня приехала?
Я кивнула. Не знаю почему, но никак не удавалось ни слова сказать, горло и губы будто заморозило.
Мой собеседник снова покивал:
-- Ясно. Ты вот что. По ночам курить сюда не ходи, не надо. У тебя прямо рядом с выходом из корпуса, за углом, есть урна. Вот туда и выскакивай. А то мало ли.
Неимоверным усилием мне удалось справиться со странной немотой. И я поинтересовалась:
-- "Мало ли" -- это что? Тут небезопасно?
Мужчина ловким щелчком отправил окурок в кусты. И ответил:
-- Безопасно. Пока я здесь. А я здесь не всегда.
Сунул мне зажигалку, которую я автоматически положила в карман, и ушёл не прощаясь. Точнее, словно растворился в темноте и тумане. Потому что я посветила фонариком ему вслед -- и никого.
Задыхаясь от необъяснимого страха, я бегом добежала до своего номера и заперлась. Долго не могла заснуть, в итоге оставила гореть лампу в коридоре и только после этого провалилась в сон.
Утром ночная встреча странной и страшной уже не казалось. Ровно до того момента, пока я не полезла в карман куртки. И не вытащила вместо собственной зажигалки коробок спичек. Советских. Такие у моей бабушки ещё были, я даже этикетку узнала. По коже пробежал озноб, несмотря на разгорающийся солнечный весенний день.
С этим коробком в руках я и открыла дверь заглянувшей по какому-то вопросу горничной. Та его увидела и застыла. А когда отмерла, спросила испуганно:
-- Вы ночью к лавочке под сосной ходили, да? Дядю Митю встретили?
Я ответила, что собеседник не представился. А коробок мне вернул вместо моей зажигалки. Хотя тогда непонятно, зачем прикурить просил, если спички у него были...
Горничная побледнела, но улыбнулась:
-- Дядя Митя умер давно. Но территорию все равно продолжает обходить периодически. Коробок он даёт тем, кто ему симпатичен. Так что вы теперь можете ничего не бояться, вы под его охраной.
Я разозлилась:
-- Слушайте, ну это ерунда какая-то! Я не верю в призраков. И в ходячих мертвецов. Спички вместо зажигалки мужчина мне просто по ошибке отдал...
Горничная улыбнулась:
-- Ага. Только вот отдавал он вам зажигалку, правда? Вы её и видели, и на ощупь чувствовали. А потом в кармане очутились спички...
Она была права. Но признавать этого мне не хотелось. Тогда придётся признать и то, что встретила я ночью не человека, а неизвестно кого. И что мне есть, чего опасаться. А ведь три недели ещё впереди. Что за дурдом вообще здесь творится?
Пока я задумчиво молчала, горничная уже всё решила. И сказала:
-- Вы не верите и правильно делаете. Но место тут у нас такое... Специфическое. Если хотите, могу вечерком заглянуть и несколько историй про наш санаторий рассказать. Чтобы вы примерно представляли, что вам может у нас тут встретиться. Если вы дядю Митю увидели, других, возможно, тоже разглядите. И лучше быть к этому подготовленной.
От такой наглости я поперхнулась. Ну что за обслуживающий персонал тут! Глупости несёт, в гости к постояльцам вечером набивается. Надо пожаловаться администратору, вот! И попросить, чтобы мой номер кто-то другой убирал. Не такой наглый и болтливый.
Приняв решение, я успокоилась. И даже улыбнулась. Горничная, к счастью, засобиралась работать (наконец-то!). А на прощанье, закрывая за собой дверь, вдруг сказала:
-- Только, если я приду уже после полуночи, дверь мне не открывайте.
Я оторопела. И собралась ответить, что, если ко мне кто-то придёт после полуночи, я охрану вызову. А из коридора донеслось:
-- Потому что это буду уже не я...
История вторая. Это не я!
Первый санаторный день выдался настолько утомительно-суматошным, что мне было не до странной горничной. Оформить карту, посетить нескольких врачей, определиться с процедурами и составить расписание… До обеда я только и делала, что, насколько позволяла больная спина, бегала по этажам и кабинетам. Наконец, уже в столовой, за тарелкой борща, выдохнула. Глобальный план есть, теперь главное – скрупулёзно выполнять все предписания докторов.
Пообедав и вернувшись в номер, я вспомнила о горничной. Надо было как-то решить этот вопрос, потому что её вечерний, а тем более ночной визит совершенно не входил в мои планы. Пришлось идти к администратору. Милая пожилая тётечка с бейджиком «Инна Борисовна», выслушав мой рассказ, только руками всплеснула:
– Господи ты боже мой! Катенька, простите, пожалуйста эту дурочку! Ирина у нас давно работает, очень старательная, очень услужливая. Но немножечко ведёт её, да, бывает, увы. В мистическую, так сказать, сторону. А поскольку санаторий старый, историй всяких тут было много, она всё это собирает и во всё верит. И периодически постояльцев своими байками развлекает. Но чтобы вот прямо так навязываться – это впервые. Ещё раз прошу за неё прощения. Конечно, я на ваш номер Любу поставлю, Ирину переведу в другой корпус от греха подальше. И внушение ей строгое сделаю. Не тревожьтесь, больше подобное не повторится.
Вроде бы, беседа с Инной Борисовной должна была меня успокоить. С горничной всё прояснилось, больше я с ней не столкнусь, скорее всего. Но внутри поселилась какая-то неясная тревога. Я понимала, с чем эта тревога связана, но не хотела верить самой себе. Впрочем… Если уж такая беседа с адекватным человеком…
Я мило улыбнулась.
– Инна Борисовна, спасибо большое за понимание. Я ничего не имею против историй, ужастики всякие очень люблю. Просто не хотелось бы, чтобы мне их обслуживающий персонал в номере рассказывал и по ночам. Так что вы Ирину, пожалуйста, строго не наказывайте. И, кстати, вы не знаете, что она имела в виду, когда сказала, что, если после полуночи в дверь ко мне постучится, то это будет уже не она?
Администратор с досадой махнула рукой:
– Да ну выдумки всё! Как про дядю Митю! Я тут почти сорок лет работаю, всяко больше, чем Ирина. И ни разу никаких призраков не встречала. Хотя, конечно, за всё время существования санатория смертей тут было немало, сами понимаете, какой у нас контингент. Люди пожилые, сильно нездоровые. Всякое случалось. Но, если в ерунду всякую верить, то призраки тут должны толпой ходить. А не ходят же!
Инна Борисовна сняла очки и начала протирать. Она явно сердилась, но я не могла понять, на меня, на злосчастную Ирину или на себя, что позволила втянуться в этот разговор. Снова водрузив очки на нос, администратор уже спокойнее закончила:
– А про то, что Ирина сказала… Была у нас в советские времена глупая и трагическая история. Жил тут один бонза партийный, придирчивый и хамоватый. Врачами командовать пытался, обслуживающий персонал вообще за людей не считал. Горничную для своего номера он сам выбрал, самую молодую, симпатичную и послушную. Уж не знаю, что там точно произошло, да и никто не знает. Говорили, что домогался он её, а она ни в какую. Тогда он обвинил её в том, что она из номера у него часы дорогущие украла. Директор санатория тогдашний попытался миром всё решить, но тот, видно, хотел девчонке отомстить. Милицию вызвал. А та, как узнала, перепугалась. И повесилась. Прямо на люстре в коридоре, напротив его номера. У нас тогда на крюках люстры везде висели. Он выходит, а она висит…
Инна Борисовна размашисто перекрестилась.
– Замяли тогда историю. Но с тех пор байка и ходит, что ночами по коридорам бродит эта несчастная горничная. Стучится к кому-нибудь, а когда открывают, кричит: «Это не я!». Типа, не она часы украла. Наверное, про это Ирина и хотела вам рассказать. Честно скажу, я ни разу не слышала, чтобы реально такое было. Но горничные и уборщицы уже не одно десятилетие шепчутся, что бывает. И что постояльцы просто молчат, чтобы за сумасшедших не приняли. Потому что является эта глупышка прямо синяя, с веревкой на шее, с глазами выпученными и с языком вываленным. Вот люди и думают, что почудилось им. Да и как на такое пожалуешься? Не скажешь же, что удавленники по коридорам ходят?..
Ушла я от Инны Борисовны с больной головой. Даже спину отпустило, а на голову словно колпак с зубами надели. Лечащий врач велел обо всех проблемах со здоровьем сообщать ему, поэтому я послушно позвонила. В номер пришла медсестра с таблетками, проследила, чтобы я всё выпила. И убежала по другим делам. А я через какое-то время провалилась в сон. Проснулась – за окном темень. Посмотрела на часы – начало первого. Голова, к счастью, прошла. Поэтому я решила на сон грядущий всё же выкурить сигаретку. И послушаться совета вчерашнего незнакомца – сделать это прямо у выхода из подъезда. Конечно, никакой это не призрак сторожа, но тащиться по темноте куда-то было очень неохота.
Я надела спортивный костюм, сунула ноги в кроссовки, в один карман положила сигареты и зажигалку, в другой – ключ-карту и телефон. Открыла дверь, сделала шаг… И гигантским прыжком спиной вперёд заскочила обратно. Захлопнув дверь прямо перед носом… Прямо перед носом страшной девушки. Синей. С высунутым языком и выкаченными глазами. И застыла. Потому что тонкая фанера – такая себе преграда. Мысли лихорадочно заметались… Что делать, господи?.. Что делать?.. Креститься?.. Молитвы читать?..
Дверная ручка опустилась. Поднялась. Снова опустилась. С той стороны в дверь поскреблись. И раздался голос, тихий, булькающий какой-то:
– Это не я… Не я…
И тут меня осенило. Коробок спичек, полученный от ночного собеседника, лежал здесь же в коридоре, на тумбочке. Я схватила его, выставила перед собой, как герои ужастиков выставляют обычно распятие. И зашептала:
– Уходи… Я знаю, что это не ты… Я знаю, что ты не виновата… Уходи…
В дверь что-то глухо ударилось. И – тишина. Обычная санаторная ночная тишина.
Конечно, курить я не пошла. Конечно, уснуть я не смогла и всю ночь просидела с включенным светом, бросая взгляды то на дверь, то на окно (мало ли). Когда забрезжил рассвет, напряжение немного спало. И мне пришла в голову мысль, что это Ирина, в отместку, устроила мне такую мистификацию. Я совсем было собралась снова сходить к Инне Борисовне. И вдруг поняла: а с чем, собственно?.. Что я ей расскажу? Что видела то ли труп, то ли призрак, то ли загримированного человека?.. Представила, как посмотрит на меня администратор. Что обо мне подумает. И решила повременить. И подумать. А пока – поспать. Потому что всё страшное обычно кончается с рассветом. Я была в этом уверена. Наивная…
История третья. Деточка, больно!
Пару дней санаторий вёл себя идеально. Как и подобает обычному санаторию. Ни странных личностей, ни пугающих фигур, ни страшных звуков, ни тревожащих разговоров. Ночная история стала забываться, я даже спать смогла без света. Тем более, что так уматывалась на всяких лечебных процедурах, порой, довольно болезненных, что засыпала мгновенно и не просыпалась до будильника.
Вот и сегодня серенькое весеннее утро предвещало такой же серенький, обычный день. Я сходила на лечебную физкультуру, позавтракала и пришла на физиотерапию. Сегодня должна была начаться какая-то новая процедура.
Молоденькая медсестричка уложила меня на высокую кровать, что-то подсунула под поясницу, что-то – под шею. Пощёлкала тумблерами на маленьком приборчике, укрыла и велела отдыхать. К счастью, никакого дискомфорта я не чувствовала, было тепло и уютно, глаза стали слипаться.
В царство Морфея мне не дал отбыть тихий стон из-за занавески справа.
Вы бывали в кабинете физиотерапии? Если нет, поясню. Там медицинские кушетки или кровати стоят в ряд, но разделены занавесками. И каждое место со всех сторон зашторивается. Процедуры разные, кто-то и голышом лежит, поэтому всё закрывается, чтобы люди не стеснялись.
Так вот, из-за занавески справа раздался тихий стон. А потом жалобно так, дребезжащим старческим голосом:
– Деточка, больно...
Я встрепенулась, попыталась сесть:
– Что с вами? Медсестру позвать?
Тишина. А потом снова:
– Деточка... Больно...
Тут уже я не выдержала. Вскочила, громко позвала медсестру и резко отодвинула штору в соседнюю «кабинку». И остолбенела. Там было пусто! Никого!
Так, стоп. Может, я перепутала? Может, не справа, а слева кому-то плохо? Подбежала, отдернула занавеску. И завопила одновременно с дородной дамой, которая до моего «вторжения» явно спокойно лежала, а теперь судорожно пыталась прикрыться крохотным полотенчиком.
На наши крики сбежались медсёстры, пришла врач-физиотерапевт. Я утверждала, что кто-то стонал и жаловался на боль. Дама отрицала свою к этому причастность, да и вряд ли тот слабый дребезжащий голос мог принадлежать ей – говорила она густым таким басом. Но кроме нас в кабинете на тот момент никого не было. И я была почти уверена, что стоны и жалобы слышала справа. Но там – пустая кровать…
Короче, сеанс физиотерапии оказался сорван. Я разнервничалась, расплакалась даже. Медперсонал пытался меня убедить, что я уснула и мне всё это во сне приснилось. Но я не спала! Даже задремать толком не успела! В итоге меня напоили успокаивающим чаем с ромашкой и отправили обратно в номер отдыхать. И даже дали в сопровождение молодую медсестру, которая делала процедуру, так и оставшуюся неоконченной. Та довела меня прямо до кровати, заботливо уложила, поинтересовалась самочувствием. Я заверила, что всё нормально. И сердито так пошутила, что галлюцинаций нет. Сестричка вздохнула:
– Да не галлюцинации это… Это Мария Петровна… Наверное…
И испуганно хлопнула себя ладошкой по губам, как дети, которые что-то неположенное сказали.
– Простите, нам запрещено об этом говорить. Я пойду, если что – звоните своему врачу обязательно.
Как бы не так! Я вцепилась в медсестру клещом. Клялась всеми святыми, что никому не расскажу. Умоляла. Уговаривала. Всплакнула даже. И она под таким напором не выдержала:
– Понимаете, это всё наши санаторные страшилки вроде бы. Что была давным-давно, в пятидесятых что ли годах, старушка, которую в кабинете физиотерапии забыли. Она во время процедуры постоянно стонала, звала, сестра замучалась к ней бегать. А потом затихла. Сестра закрутилась, больных много было, она всех с аппаратов сняла, проводила. И сама ушла до следующего утра – у нас кабинет только в первой половине дня работал тогда. А старушка эта, Мария Петровна, то ли задремала, то ли сознание потеряла. А потом в себя пришла, звала, наверное, но вы сами видите, стены какие толщенные у нас, никто не услышал. Она с кровати слезть попыталась, упала. Ползла к двери, но так и не доползла. И умерла ночью от инфаркта. Почему-то не хватился её никто ни на обеде, ни на ужине. А в номере она одна жила. Так и нашли утром, холодную уже, прямо у порога.
Я непроизвольно вздрогнула. И всхлипнула. Сестричка тоже.
– Ну и вот… Скандал был, медсестру посадили, директора санатория и главврача чуть не уволили. И говорят, что с тех пор иногда в кабинете, с того места у окна, где лежала эта Мария Петровна, раздаются стоны. И чей-то голос говорит, мол, деточка, больно. Я сама ни разу не слышала, но есть больные, которые, как и вы, про такое рассказывают. А мы убеждаем, что это приснилось, показалось. Потому что не велено нам байками пациентов пугать. Вам я рассказала только потому, что вы явно в теме – вон у вас спички лежат, которые дядя Митя подарил, да?..
Я застонала сквозь стиснутые зубы. Медсестра засуетилась, стала предлагать и укольчик, и успокоительное. И извиняться, что она меня так напугала. А она не напугала, нет. Чем может напугать рассказ, даже такой трагичный? И может ли он напугать больше, чем стон и жалобы оттуда, где никого нет?.. Да и, возможно, никогда и не было?..
История четвертая. Мертвый лес
С физиотерапией я завязала. Мой доктор был этим очень недоволен, бурчал, что вчерашняя история – исключительно нервы и ещё раз нервы. Которые как раз отлично лечатся физиотерапией. Но я была тверда. В итоге договорились на пару дней заменить процедуры в кабинете на прогулки. Мне выдали специальный корсет, в котором требовалось гулять. Один в один лошадиная сбруя! Но, поскольку кавалеров завлекать я не собиралась, да и кавалеры в санатории были кто с палкой, кто с костылями, а кто и в коляске, «сбруя» меня не смутила. Я экипировалась и отправилась на обход территории.
Территорию под санаторий, надо сказать, выделили в свое время громадную. Не знаю, как в советские времена, но сейчас у руководства явно не хватало средств на то, чтобы облагородить её всю. Поэтому чисто, красиво и небуреломно было только недалеко от корпусов. А дальше – как природа распорядилась. По одной такой дорожке я и пошла. Асфальт на ней природа почти развалила, фонари облезли и согнулись. Но был белый день, свет не нужен, дыры в асфальте я обходила. И шла всё дальше, с удовольствием подпевая любимым композициям, звучащим в наушниках.
Вдруг музыка смолкла. Я удивлённо посмотрела на экран телефона. Странно, сеть есть. А вот плеер почему-то заклинило. Причём, уже скаченные в телефон композиции тоже оказалось невозможно прослушать. Что ж… Пойдём в тишине. Так я решила. И пошла. Но вскоре поняла, что в тишине как-то… Тревожно. Лес изменился. Если раньше вокруг росли сосны и ели, изредка разбавленные берёзами, то теперь я видела какие-то не очень высокие деревья, высохшие и неприятно-белёсые. Как кости.
Рядом с корпусами скакали белки, пели птицы, какие-то пичужки постоянно перелетали с ветки на ветку и с газона на газон. Здесь же – безмолвие. Лес был мёртв и молчал. Молчал как-то тягостно. И каждый шаг давался мне всё с бо́льшим трудом. Внутренний голос настойчиво советовал повернуть назад. К людям и цивилизации. Но упрямство – моё второе имя. И я во что бы то ни стало хотела увидеть, где закончится эта дорожка. И продолжала идти вперёд.
По ощущениям шла я уже долго. Вытащила телефон, чтобы посмотреть время и количество шагов. А телефон «порадовал» чёрным экраном. Выключился. Хотя из номера я уходила со стопроцентным зарядом батареи. Ну что ты будешь делать! В этом мёртвом лесу даже телефон помер! И как быть? Внутренний голос уже сиреной выл: «Возвращайся!». Я совсем было решила в кои веки его послушаться, но тут впереди что-то забрезжило. И я поняла, что дошла-таки до конечной точки маршрута.
Дорожка привела меня к санаторной ограде, что неудивительно. Удивительным было то, что на площадке, которой заканчивалась дорожка, были навалены какие-то камни. Побольше, поменьше, огромные. И все – словно бы рукотворные, не природные. Я с какой-то опаской подошла поближе. И отпрянула – это была могильная плита! С полустёртыми, нечитаемыми буквами и цифрами. Ох, ёлки… Что это? Я знала, что на территории санатория есть мемориал воинам, погибшим в Великой Отечественной войне, но это явно не он. А что? На кладбище тоже не похоже, камни не врыты в землю, а валяются в беспорядке…
Вдруг сзади хрустнула ветка. Я резко обернулась. Между мёртвыми белёсыми тонкими стволами кто-то ходил. Какие-то люди. Они были далеко, и я никак не могла разглядеть, сколько их. Просто несколько размытых фигур, которые как-то хаотично двигались практически на границе видимости. Мне стало страшно. И ещё – понятно, что хруст ветки был связан не с этими фигурами. Они далеко. А ветка хрустнула совсем рядом.
Всё. Надо уходить. Хотя теперь и идти по дорожке мне было страшно, но оставаться – ещё страшнее. Тишина, мёртвые деревья, могильные плиты, невнятные люди – как в фильме ужасов. Да ещё и телефон не работает. Я вдохнула, выдохнула. И быстрым шагом пошла к санаторию. Стараясь смотреть строго перед собой. Хотя боковым зрением постоянно ловила какое-то движение среди стволов и справа, и слева. Если бы не корсет и спина – побежала бы. Но такой возможности я была лишена, поэтому шла максимально быстрым для себя шагом.
Единственными звуками, нарушающими плотную и тяжёлую тишину, были мои шаги и моё дыхание. В какой-то момент я услышала что-то ещё. И с ужасом поняла, что шаги и дыхание доносятся у меня из-за спины! Обернулась – никого. И тишина. Пошла снова – снова шаги и тяжёлое дыхание. И спина, и корсет перестали быть ограничителями. От страха я втопила так, как не бегала много лет. Молясь про себя только об одном – не споткнуться и не упасть.
Наконец впереди показались санаторные корпуса. По бокам – нормальные живые деревья. Шум пролетающего самолёта, шелест шин с шоссе. Я остановилась. Сердце готово было выпрыгнуть из груди, дыхание никак не восстанавливалось. Почувствовав себя в безопасности, оглянулась. И застыла. Там, откуда я прибежала, стояли люди. Много людей. Я не видела глаз, но чувствовала, что все они на меня смотрят. Но не могут переступить какую-то границу, поэтому стоят.
Медленно, чувствуя лёд в позвоночнике, я повернула голову обратно к санаторию. И чуть не подпрыгнула – буквально в метре от меня оказался мой ночной знакомец. Которого люди посвящённые или сумасшедшие, как посмотреть, считали призраком здешнего сторожа дяди Мити. Капюшон плаща так же, как ночью, скрывал его лицо, но голос был узнаваем:
– Не надо сюда ходить, дочка. Не для живых это место. Границу я держу, но мало ли… Иди домой. И гуляй, где люди. И где птицы поют. Для мёртвых птицы молчат.
Я моргнула. Никого. Ааааа!!! Бегом. В номер. Запереться. И позвонить мужу, чтобы забрал меня отсюда. Я не могу жить в фильме ужасов! И не хочу. Сегодня мёртвый лес меня отпустил, а что будет завтра?..
История пятая. Двойник
На бешеном адреналине я влетела в свой номер. И, едва отдышавшись, воткнула зарядник в телефон. Как только он включился, набрала мужа.
– Максим!
– Это не Максим.
Мягкий, мурлыкающий женский голос. Я отключилась и с недоумением посмотрела на мобильник. Как можно попасть не туда, звоня по забитому в память аппарата номеру?! Опять шутки этого потустороннего санатория?! Впрочем, ладно. Об этом я точно подумаю потом. За окном уже темнеет, бродила я в мёртвом лесу долго. Надо, чтобы муж успел меня до ночи забрать.
Снова набрала.
– Макс!
– Катя, это не Макс. Макс уехал за памперсами и забыл дома телефон.
Тот же мурлыкающий голос. Женщина, знающая моё имя. Памперсы. До́ма… Почему-то изо всего я зацепилась именно за слово «до́ма».
– У кого дома Макс забыл телефон?
– У нас, Катя. У нас с Максом дома. Потому что у нашего полугодовалого сынишки кончились памперсы. И Макс, как заботливый папа, так быстро за ними рванул, что даже телефон забыл. У вас есть ещё вопросы?
Я застыла с трубкой у уха. Это ошибка? Шутка? Розыгрыш? Мистификация? Или… Как это нынче молодёжь называет – пранк?
– Вы кто? Откуда у вас мобильник Максима?
В мурлыкающем голосе прорезались стальные нотки.
– Я – женщина, которую Максим любит, Катя. Которая родила ему сына. И к которой он никак не может от вас уйти. То у Катеньки понос, то золотуха. Теперь вот спинка заболела. Вы, Катя, лечите спинку-то. Если инвалидом станете, Максу так и придётся на два дома жить, убогую он точно не бросит. Порядочный у нас с вами мужчина, да?
Я молчала. Просто не знала, что на всё это ответить. Зато на том конце провода явно знали, что ещё сказать.
– Вы ошарашены, да? Я не удивлена, знаете. Только такая, как вы, могла два года ничего не замечать. И верить. Верить в участившиеся командировки. Верить в то, что команда Макса запорола дорогой объект, и теперь из их зарплаты вычитают немалую неустойку. Верить его вечернему стоянию в пробках по два часа. И верить в его вызовы на объекты по выходным. Блажен, кто верует, Катенька. Тепло ему на свете, да? Тепло вам было? Хорошо? Больше не будет. Потому что моему сыну нужен отец, а мне – муж. Так что долечивайтесь и приезжайте разводиться. Максу я передам, что вы звонили. Всего доброго.
Связь прервалась. Я аккуратно положила мобильник на стол. Хотелось орать, плакать, умереть и кого-нибудь убить. Впрочем, не кого-нибудь. А ту, с мурлыкающим голосом. И Макса.
Так, стоп. Я снова схватила телефон.
– Мамуль, привет. Как у вас дела? Всё в порядке?
– Катюша, привет. Да, всё хорошо. Антон рисует, Аня книжку читает. Скоро ужинать и спать.
– Мам, а Макс где?
– А вы что, не созванивались? Он звонил, сказал, что что-то на подмосковном объекте полетело, надо ехать. Вернётся поздно. У него что там, связи нет?
– Да нет, мамуль, всё есть. Я просто тут немного залечилась и забыла.
Я поговорила с восьмилетним сыном и семилетней дочкой, потом немного пообщалась с папой. Говорить обычным тоном было трудно, но я старалась. Очень. Пусть мои близкие ещё немного побудут в блаженном неведении. Правда, папа всё равно что-то заподозрил.
– Катенька, у тебя точно всё хорошо? Голос у тебя странный.
– Всё отлично, пап, не переживай.
Отец негромко уточнил:
– Ничего необычного там нет, в санатории-то?
Очень хотелось истерично расхохотаться в ответ, но я сдержалась. И уверила, что всё абсолютно обычно. Ну, фена в номере нет почему-то, но эта необычность меня тревожит мало. Папа вроде поверил.
Пообщавшись с детьми и родителями, я попыталась снять с себя корсет. Чтобы лечь и подумать, как дальше жить. Все призраки и прочая мистика вообще перестали меня волновать. Гораздо страшнее, что у моего мужа есть другая женщина. И ребёнок. И он меня больше не любит и хочет развестись. Вот где ужас…
Корсет не снимался. Я как-то неловко повернулась, и поясницу прошила острая боль. Застонав сквозь стиснутые зубы, схватила трубку внутреннего телефона и попросила врача в номер. Терпеть было совершенно невозможно.
Ночь я встречала в медицинском блоке. Конечно, реанимации тут не было, да и вряд ли она была нужна. Но в палату меня всё же забрали. Накололи, капельницу поставили. Доктор, когда узнал, что я бегала, еле сдержался, чтобы не выругаться. Впрочем, его мечущие молнии глаза мне и так всё поведали. Я хотела извиниться, оправдаться, объясниться. Но не успела. Провалилась в сон.
Я стояла у дверей своего номера и разговаривала с горничной. Почему-то опять была Ирина, которую перевели в другой корпус. Впрочем, на этот раз – никаких странных бесед. Она похвалила мои серьги, и мы болтали об украшениях. Вдруг я заметила, что далеко, в конце коридора, кто-то стоит. Ирина тоже заметила и позвала:
– Идите сюда!
Человек пошёл в нашу сторону. И чем ближе подходил, тем больше мне становилось не по себе. Потому что это была… Я! Я! Абсолютно так же одетая, как сейчас. С той же причёской и с теми же серьгами, так понравившимися горничной.
Я застыла. Мой двойник беззаботно и мило улыбался. Ирина посмотрела на меня, на двойника, опять на меня. И совершенно спокойно сказала:
– А… Это тоже вы… Ну ладно.
Повернулась к двойнику и продолжила разговор с ней. «Вторая я» его поддержала – с той же фразы, на которой я закончила. И при этом обе они не обращали на меня никакого внимания. Мне стало страшно. Я попыталась аккуратно тронуть горничную за плечо. И не смогла. Не поняла, то ли моя рука прошла сквозь её тело. То ли, наоборот, у меня не было живой руки, чтобы дотронуться до чужого живого плеча. От неожиданности я сделала шаг назад, в свой номер. Запнулась о порог и полетела на пол плашмя. Спину снова прошила боль…
– Екатерина! Катя! Проснитесь!
Меня трясли и тормошили. Я с трудом открыла глаза. Медсестра и санитарка смотрели тревожно. Резкий электрический свет, за окнами – темнота. Спина снова болела.
Медсестра выдохнула:
– Ну слава Богу, проснулись! Вы так кричали, так кричали! А мы никак разбудить вас не могли, уже за доктором бежать хотели.
Я облизнула сухие губы. Пожилая санитарка тут же поднесла стакан с водой. Пока я пила, она смотрела на меня как-то жалостливо. А потом спросила:
– Ты, девонька, зачем вставала-то? Ведь сказали тебе, чтобы лежала. А ты встала и поплелась куда-то…
Медсестра досадливо поджала губы:
– Баб Зин, ну чего ты болтаешь-то? Куда Екатерина вставала? Вон, и капельница на месте. Что, по-твоему, больная встала, иголку сама из вены вынула, сходила куда-то, а потом сама же и обратно вставила? В ту же, причём, дырку?
Санитарка нахмурилась. Посмотрела на меня. На капельницу. Придирчиво изучила вену, из которой торчала игла. Покачала головой.
– Да… Незадача… Леночка, но я тебе точно говорю, что видела её! Она вышла из палаты в кофте своей зелёной, яркой такой, и куда-то пошла, медленно так. Я окликнула, она не повернулась. А потом ты вошла, я на тебя отвлеклась, повернулась – а коридор пустой уже. И тут как раз из её палаты крик и раздался.
Взгляд медсестры заледенел.
– Зинаида Леонидовна! Во-первых, что ещё за «она»?! Екатериной девушку зовут, вы прекрасно знаете. Во-вторых – показалось вам. Никуда Екатерина не могла пойти физически просто.
А потом, видимо, увидев ужас и панику в моих глазах, припечатала:
– И, в-третьих, перестаньте пугать пациентку своими бреднями.
Санитарка забормотала что-то и бочком вышла за дверь. Медсестра проверила капельницу и ободряюще улыбнулась:
– Отдыхайте, Екатерина. До утра ещё несколько часов. Хотите что-нибудь?
– Нет, спасибо. Просьба только – не выключайте, пожалуйста, свет. Мне как-то не по себе после всего.
Медсестра покивала понимающе:
– После страшного сна вкупе с россказнями нашей бабы Зины – немудрено. Большой свет я оставить не могу, да и не уснёте вы с ним. Сейчас лампу настольную принесу.
Вскоре рядом с моей кроватью горела лампа. Заботливая медсестра принесла ещё ромашкового чаю, для успокоения. И велела, если что, звать: она недалеко, сразу придёт.
Звать я никого не собиралась. Голова просто пухла. Все прежние странные и пугающие события. Любовница моего мужа. Страшный сон про двойника. И «бредни» бабы Зины. На мне была белая футболка. А вот в ярко-зелёную толстовку я была одета в своём кошмаре. И мой двойник – тоже. Откуда, интересно, санитарка узнала об одежде, которую я даже из чемодана ещё не доставала?
Вздохнув, я решила попробовать всё же уснуть. В надежде, что утром что-нибудь придумаю, на свежую голову. Стараясь поудобней устроиться на подушке, я чем-то зацепилась за наволочку. Потрогала ухо и похолодела. В ушах у меня были серьги. Я вынула и посмотрела. Именно ими во сне восхищалась Ирина. Серебристые кленовые листочки, усыпанные фианитовыми капельками. Красивые. Если бы не нюанс – у меня никогда в жизни не было таких серёг…
История шестая. Когда стены плачут
На удивление, проснулась я бодрой и свежей. И спина практически не болела. Серьги в виде листочков никуда не делись утром, но я их больше не боялась. И вообще поняла, что санаторий и всё, что в нём происходило, перестало меня пугать. Ну или я перестала пугаться – как посмотреть. Пока ждала врача, всё время думала о том, что уже не чувствую себя героиней фильма ужасов. Теперь мне казалось, что я – не очень-то умная сыщица из детектива. Которой постоянно подбрасывают подсказки, а она не может ими воспользоваться.
Врач явился не один. Точнее, сначала один. Осмотрел, удовлетворённо поцокал языком и отпустил домой. То есть, в мой номер. Я хотела было заикнуться про реальное «домой», но что-то меня остановило. И я промолчала. Доктор вышел, а вместо него в медицинский блок вошла немолодая, очень элегантная женщина. Она представилась Варварой и пригласила меня вечером на психологическую группу. Я вытаращила глаза:
– В мой санаторный пакет входят ещё и услуги психолога?
Варвара усмехнулась:
– Нет, не входят. Да и я не совсем психолог. Но на группу вы всё же приходите. Мне кажется, вам будет интересно. И, возможно, вы сможете получить ответы на какие-то свои вопросы.
Заинтриговала так заинтриговала. Что ж, в свете всего происходящего, мне, наверное, психолог точно не повредит. Схожу. А пока…
Я вернулась в номер. Достала зелёную толстовку из своего сна. Полюбовалась листиками в ушах. Сходила на перекур. Подышала. И набрала номер мужа, который со вчерашнего вечера звонил мне одиннадцать раз.
– Катя! Катюша, ну наконец-то! Почему ты трубку не брала? Что случилось?
И столько в его голове было заботы, что я чуть не задохнулась от боли. Так искренне заботиться обо мне – и спать с другой? И делать ей детей?..
– Всё в порядке, Макс. Ты с памперсами как, разобрался?
Тишина. Глухая болезненная тишина. И потом, совсем другим тоном:
– Откуда ты знаешь про памперсы?
Я вздохнула. Так хотелось, чтобы это всё оказалось шуткой. Мистификацией санатория. Пранком. Но нет.
– Какая теперь разница, откуда. Знаю. Давай так. Пока я здесь, детям и родителям ничего не говори. Приеду – поговорим все вместе. И я подам на развод. Потом обсудим алименты и прочее.
– Катя, я…
– Что «я»? Чем ты можешь оправдаться? Ты не хотел? Тебя насильно в постель затащили? И целых два года затаскивали?
– Нет, но…
– Всё, Макс. Не надо. Я думала, что… Впрочем, не важно, что я думала. Не звони мне. И не пиши. Вернусь – поговорим. Родителям моим можешь сказать, что у тебя очередная командировка. И поехать к памперсам и прочему. Дети, думаю обойдутся без тебя.
Положила трубку и добавила в тишине номера:
– И я обойдусь…
И разревелась. Прижалась лбом к стене и рыдала, выплакивая предательство мужа и конец такой, как мне казалось, счастливой семейной жизни. И вдруг почувствовала что-то странное. Отстранилась – и точно. Обои мокрые! Прямо на моих глазах на розовом цветочном узоре выступали капельки воды. Как… Как слёзы!
Господи, что это?.. Трубы прорвало? Конденсат? Ну не могут же стены, в самом деле, плакать вместе со мной?! Я позвонила на пост администратора и попросила срочно прислать сантехника. Тот прибыл в рекордно короткий срок, но стена всё равно успела высохнуть. Я рассказала, что было. Сантехник недоуменно осмотрел, ощупал и даже простучал все стены. Сходил в номер надо мной, вернулся. И авторитетно заявил, что нигде ничего не течёт. Конденсату тут взяться неоткуда, да и не пропал бы он так быстро. Поэтому, видимо… Мне почудилось, правильно. Но если вдруг повторится, звоните, девушка. «Девушка» только улыбнулась.
Я сходила на обед, немного прогулялась вокруг корпусов. Тишь, гладь, благодать. Ничего пугающего и необычного. Вернулась в номер, позвонила родителями и сыну с дочерью. Дома всё было хорошо. Почитала. Подремала. Поужинала. И – с кучей сомнений и вопросов в голове – отправилась на группу. Которая не совсем психологическая и ведёт которую не совсем психолог Варвара.
В библиотеке, где проходило мероприятие, собралось человек десять. Все сидели вокруг стола, пили чай, негромко разговаривали. Немолодые мужчины и женщины и Варвара. Когда я вошла, все на несколько секунд замолчали. Потом посыпались тёплые приветствия. Меня усадили, налили чаю, поставили блюдце с конфетами и печеньем. И Варвара заговорила:
– Дорогие друзья! Мы с вами давно и хорошо друг друга знаем. А Катя у нас впервые. Давайте вы сначала расскажете ей свои истории? Ну, по желанию, конечно. А потом я постараюсь всё Екатерине объяснить, как смогу. А вы поможете. Согласны?
Все закивали. Я тоже – интрига продолжалась. Варвара обвела собравшихся вопросительным взглядом. Руку подняла дама, которая выглядела, как вдовствующая герцогиня. Ну, я так себе представляла вдовствующих герцогинь. Высокая причёска из платиново-седых волос. Большие серьги с камнями, перстни на пальцах, чёрное длинное платье. Да, на вид даме было около восьмидесяти, она свой возраст никак не скрывала, а он её никак не портил.
Варвара улыбнулась.
– Агнесса Львовна? Прошу вас.
Призрачный шахматист
Мой муж был гением. И я так говорю, не потому что жена. А потому что это правда. Он был математиком – профессором, академиком. И шахматистом. Хобби, которое в итоге заняло в его жизни места больше, чем любимая математика.
Шахматы были его страстью. Несмотря на то, что серьёзно играть он начал довольно поздно, знатоки прочили ему блестящее будущее. Говорили, что он легко может стать чемпионом не только Москвы и СССР, но и мира. И он сам в это верил. И я. И его лучший друг, который, собственно, и «заразил» его шахматами.
Мы приезжали сюда, в этот санаторий, втроем: я, мой муж и его товарищ. Видели в большом зале шахматный стол? Именно там они и играли. Часами. Споря, ругаясь, что-то друг другу доказывая. Я занималась своими женскими делами, а они – шахматами. Муж порой и спать не приходил, всё время проводил за доской.
Он стал чемпионом Москвы, мой любимый шахматист. И готовился к следующему этапу. Нервничал. Друг его успокаивал, утешал. Они поехали сюда вдвоём: я балерина, у меня были спектакли, я не могла вырваться. Однажды ночью в нашей квартире зазвонил телефон. Друг сказал, что мой муж упал на лестнице – поскользнулся. И – всё очень плохо. В санатории ему ничем не могли помочь, скорая отвезла его в больницу.
У мужа были страшные переломы, в том числе и позвоночника. И серьёзная травма головы. Он стал инвалидом, нижнюю часть тела парализовало, ослеп, очень плохо говорил… И прожил совсем недолго. Перед смертью шепнул мне: «Поркина-Васькова не будет. Но и Васькова не будет. Подножка. Жаль». И я всё поняла.
Поркин – это фамилия моего мужа. Васьков – тот самый друг. Они всё разрабатывали свою защиту в шахматах, смеялись, что назовут «защитой Поркина-Васькова». Друг ему завидовал. Сильно. И падение с лестницы, увы, не было несчастным случаем. Друг подставил подножку. Во всех смыслах. Уж не знаю, рассчитывал убить или покалечить, но вышло как вышло. Я попыталась с ним поговорить однажды, но он начал кричать, возмущаться, обвинять меня в клевете… И я отступилась. Мужа всё равно не вернуть, а Божьи жернова мелют медленно, но неотвратимо.
Васьков не стал чемпионом. И защиту не придумал. Он погиб здесь же, в санатории: споткнулся, упал, ударился головой о бордюр. Мгновенная смерть. Ирония судьбы? Совпадение? Или возмездие? Мне хочется верить в последнее. Хотя для последнего слишком по-доброму. Мой муж мучался перед смертью…
Я сорок лет вдова. И все эти годы я продолжаю сюда ездить на день рождения мужа и на годовщину его смерти. Потому что в эти ночи он всегда появляется за шахматной доской в большом зале. Его многие видели, не только я. Он разговаривает сам с собой, ругается, листает свой блокнот с записями. А потом поднимает голову и видит меня. И улыбается. И говорит: «Несси, я иду! Я уже иду!». И пропадает… А я плачу и отвечаю в пустоту: «Это я иду к тебе, любимый. Уже иду…».
Агнесса Львовна замолчала. Женщины всхлипывали. Мужчины промокали глаза старомодными носовыми платками. Я тоже хлюпала носом. Но тут руку поднял кряжистый невысокий старик с удивительно красивыми и длинными пальцами. Варвара кивнула:
– Пожалуйста, Андрей Петрович.
Братишка, воды…
Я военно-полевой хирург. Бывший. Хотя, наверное, бывших не бывает. Но я именно такой. Говорят, что мы привыкаем к смерти. Потому что в боевых условиях часто просто ничего невозможно сделать. Невозможно спасти. Я, как про меня судачили, делал невозможное. Спасал. Самых безнадёжных. Вырывал из ледяных лап смерти. Потому что ненавидел её – смерть. И соревновался с ней.
Я проиграл. С разгромным счётом. У меня, как и у любого хирурга, уже было своё кладбище. И каждого неспасённого я помнил. У каждого просил прощения. А в тот день… Наш батальон попал в кровавую мясорубку. Ко мне, в полевой госпиталь, везли и везли тех, кого воскресить мог бы только Иисус. Я – не мог.
Мальчишка. Лет двадцать пять – не больше. Его вытянуть шансы были. Он остался без ног, без руки. Болевой шок, но прямо перед операцией пришёл в сознание. Шепнул: «Доктор, я так хочу жить!». И умер через пять минут после начала операции.
Всё. Больше я не мог. Не мог их хоронить. Ушёл с работы. Развёлся с женой. Понемногу преподавал, консультировал, на жизнь хватало. И каждую ночь – ад. Все, кого не спас, – в рядок. И смотрят. Не осуждающе – понимающе. И я просыпаюсь – с воем.
Психологи, психиатры. Посттравматический синдром, депрессия, ещё куча диагнозов. Совсем не отпустило, но стало немного полегче. Приехал сюда, по рекомендации коллег. Ходил, гулял. Набрёл на заброшку. Оказалось – во время войны госпиталь был, потом – корпус. Но что-то пошло не так, оставили, забросили. И стоит он, разваливается. Я ходил кругами, смотрел. А потом – вспышка в глазах. И здание пылает. А из окон – люди прыгают. Я бросился к одному, он чёрный весь, обугленный, и просит: «Братишка, воды…». Я выхватываю бутылку из рюкзака, лью на него… И вдруг – обычный парень передо мной, волосы русые, глаза голубые. Улыбается: «Спасибо, братишка, спас. Век не забуду».
И пропало всё. Никакого огня, никаких людей. Обычная мёртвая заброшка. А я сижу и рыдаю. Я, мужик, военный, рыдаю. И понимаю, что в груди что-то разжимается, пружина какая-то… Так и езжу сюда теперь. Больше ничего такого не видел, но мне хорошо здесь. И ребята мои по ночам приходить перестали. Отпустили меня. Или я – их.
И снова слёзы. У всех. Я всхлипывала, вытирала распухший нос и думала: это что, слезотерапия? Для этого меня сюда позвали, чтобы я выплакалась?.. Даже хотела задать этот вопрос Варваре, но тут как-то неуверенно руку подняла совсем молодая для этого санатория постоялица. Лет пятидесяти. С удивительно светлым лицом.
Варвара кивнула подбадривающе:
– Женечка? Спасибо, что решились. Мы вас слушаем.
Ты не виновата
Меня сюда, в санаторий, близкие буквально сослали. Хотя он и не профильный, профиль у меня на тот момент был психиатрический. Но в «психушку» мама с папой пожалели запихивать. А здесь вроде и неврология, на неё и списали. Хотя какая неврология, если у меня три попытки суицида?..
Сынок у меня умер. Колечка. Утонул. Ему пять лет было. Мы с ним и с мужем на природу поехали. Река такая красивая, берег высокий, обрывистый. Бегали, в мяч играли. Муж к машине пошёл за водой. Колечка так сильно ударил по мячу, что тот с обрыва в реку полетел, я не поймала, только увидела, как он в воду упал. А пока оборачивалась обратно, мимо меня Колечка промчался. И тоже в реку. Его я успела схватить. За курточку. Курточка у меня в руках и осталась…
Я, конечно, сразу за сыном нырнула. И муж нырнул. Но там оказалось очень сильное течение. Мы почти час ныряли, но Колечку не нашли. Вызвали спасателей. Сынулечку только к вечеру гораздо ниже по течению вытащили. Доктор сказал, что он не мучался. Умер, от удара об воду, когда падал.
Муж во всём меня обвинил – не уследила. И другие тоже. А я и не спорила – виновата. Чего тут спорить? Только к Колечке хотела. Три раза пробовала – и никак. То крюк от люстры из потолка вывалился вместе со мной. То мама невовремя совершенно пришла. То бомж увидел, как я с моста спрыгнула, и спас. Никак. Никак не хотел Господь меня прибирать.
Муж ушёл. С работы я уволилась, переехала к родителям. Ничего не хотела. Просто лежала и думала, как бы так понадежнее способ выбрать. Но родители следили. Очень хорошего врача мне нашли. Он, кстати, не только от суицида смог меня отговорить, но и сюда сосватал. А мне в тот момент было вообще всё равно, куда, с кем, зачем.
В санатории мне понравилось. Особенно – пруды. Реки я с тех пор вообще видеть не могла, а пруды – тихие. Без течения. И я думала всё время, что здесь Колечку бы непременно спасла. Как-то вечером сидела на берегу, плакала, сына вспоминала. Вдруг – прикосновение к плечу. И детский голос:
– Не плачь. Ты не виновата.
Оборачиваюсь – мальчик. Как мой Колечка, тоже лет пяти. В промокшей одежде, синий весь, рука ледяная. Я вскочила, засуетилась, стала куртку снимать, чтобы малыша закутать. А он и говорит мне:
– Я давно утонул. Мне не холодно, не бойся. Тоже мимо мамы проскочил и прыгнул вон с того мостика. И не откачали. Мама всю жизнь себя винила, а я никак не мог ей сказать, что она не виновата. Не видела она меня и не слышала. А ты – видишь и слышишь. И тебе говорю: ты не виновата. Перестань терзаться. И Колечка тоже так думает…
– Хватит!!!! Перестаньте!!!!
От моего вопля рассказчица умолкла на полуслове, присутствующие вздрогнули, а на роскошной хрустальной люстре звякнула висюлька. Я понимала, что в истерике, но остановиться не могла.
– Зачем?! Зачем вы мне всё это рассказываете?! Чтобы что?! Чтобы я рыдала? Чтобы прониклась чужими бедами? Чтобы узнала, что в этом чёртовом санатории ещё куча призраков и полтергейстов?! И? зачем мне это всё, я вас спрашиваю?! Вы так издеваетесь?!
Я разрыдалась. Вокруг меня захлопотали: капли, вода, чай. Кто-то накинул мне на плечи плед, кто-то погладил по голове. Варвара поставила свой стул рядом, приобняла.
– Поплачь, Катенька. Тебе это надо сейчас. Никто не желает тебе зла. Никто не издевается. Мы просто хотели, чтобы тебе всё стало немного понятнее. Я сейчас расскажу.
Варвара на секунду задумалась и начала:
– Как я тебе сказала сегодня утром, я не совсем психолог. Я – говорящая со стенами. Так меня называют. Меня обычно приглашают, когда в помещении – любом – нечисто. И когда не помогают традиционные способы. Я умею разговаривать с домами. Точнее – с любыми строениями. Понимаю, что им нужно. От чего плохо. Что тревожит. И почему они теми или иными способами делают людям нехорошо (более подробно о Варваре можно прочитать в моём романе «Зов пустых душ», вот ссылка на главу про неё: https://author.today/reader/396893/3685236)
Я растерялась. Про таких людей даже не знала. Но экзотическая профессия Варвары всё равно ничего мне не объяснила. Так я и сказала. И она продолжила:
– Сюда, в санаторий, меня много лет назад позвала знакомая. Потому что видела призрака. И не одного. Санаторий откликнулся не сразу. Так бывает, когда здание сильно обижено на людей или сильно расстроено. Не поверишь, Катя, но и у домов бывает депрессия. А иногда они умирают. Изнутри умирают. И оживить их невозможно.
Варвара вздохнула. Покивала каким-то своим мыслям. И закончила:
– Но санаторий – живой. И он выполняет своё предназначение, делает то, для чего его построили. Он лечит, Катя. Как может. Врачует душевные раны, как в тех историях, которые ты сегодня услышала. Подталкивает к каким-то действиям. Пугает, чтобы встряхнуть, оживить. Он не хотел тебе зла. Он чувствовал твою боль. Ведь ты подозревала, что муж тебе изменяет, правда? Просто загоняла эти подозрения вглубь себя. А они разрушали тебя изнутри. И твоя больная спина – это не неврология. Это, как сказал бы психолог, психосоматика. Ты просто надорвалась тащить свой груз, Катюша. Груз подозрений, чёрных мыслей, обид и переживаний. И санаторий сделал всё, чтобы ситуация вышла на поверхность. Он лечил тебя. Как умел.
Я открыла было рот, чтобы сказать, что это всё – очередной бред. И закрыла. Потому что с такого ракурса ситуация выглядела. Иначе. Да, санаторий пугал, намекал, нагнетал. Но не делал мне зла. Он подталкивал. Чтобы я в нужный момент сделала нужное действие. Позвонила мужу именно тогда, когда он случайно (случайно ли?) забыл телефон у любовницы. И когда любовница, обозлённая ожиданием, сама решила открыть карты.
Наверное, вид у меня был растерянный. Потому что одна из женщин, чью историю я не услышала из-за своей истерики, понимающе улыбнулась мне:
– У меня было примерно так же, Катенька. Меня толкали туда, куда я подсознательно идти не хотела. Я думала, что с ума схожу. Хорошо, Варвара объяснила. И… И товарищи вот эти поддержали.
«Товарищи» заулыбались, заговорили. Про меня на какое-то время словно забыли. А я снова ревела. Но уже тихо, без истерики. И вспоминала, как сегодня в номере вместе со мной плакала стена. Господи, неужели это правда?..
Кап. С потолка прямо на кончик моего носа упала капля. Я подняла голову: сухой чистый потолок. И улыбнулась. Пусть всё это бред, пусть выдумки сумасшедших. Но если в этом санатории смогли найти душевный покой люди с такими дырами в сердце, я и подавно смогу. Справлюсь.
Я расправила плечи. В ушах звякнули листочки – подарок санатория. А на люстре снова звякнули подвески. Варвара ободряюще улыбнулась мне.
– Поезжай домой, Катя. И решай свои не самые приятные вопросы. Они решаемы, поверь мне. А потом возвращайся – врачевать душевные раны. Он будет тебя ждать.
***
Бывший хирург Андрей Петрович помог мне загрузить чемодан в багажник такси.
– Удачи вам, Катя! Развод – дело непростое, но переживаемое. Всё у вас будет хорошо. А теперь – позвольте откланяться. Обещал одну интересную даму на костылях проводить до столовой.
Я смотрела, как он уходит. А потом перевела взгляд на главный санаторный корпус. Что это?..
– Мама, смотри! Дом улыбается!
Рядом со мной остановилась молодая женщина с маленькой дочкой. Девочка показывала туда же, куда смотрела я. Люди в корпусе очень уж затейливо включили свет в окнах. Так, что на фасаде явственно были видны «глаза», «нос» и улыбающийся «рот». Мы с мамой малышки переглянулись и рассмеялись, она – с нами. Я села в такси с лёгким сердцем. Всё будет хорошо. И я вернусь.
Автор цикла рассказов: Марина Фокина
Ссылка на автора:
Дорогие друзья! Подписывайтесь на мой канал, там много интересных историй!